Придя в себя и пройдя обследование, Юэ Цинпин убедился, что ничего страшного с ним не произошло, и в тот же день покинул больницу.
В последующие несколько дней командование, похоже, и впрямь решило устроить обоим капитанам нечто вроде официального отпуска. Их не только не дергали на новые испытания, но даже освободили от присутствия на разборах прошедших матчей.
Ни Юэ Цинпин, ни Хэ Сутуань не питали страсти к интригам и мышиной возне, так что нежданно выпавшая передышка пришлась им по душе. Все их обязанности теперь сводились лишь к ненавязчивому контролю за ежедневными тренировками бойцов.
Подчиненные не могли не заметить, как изменилась атмосфера между капитанами.
Прежде Юэ Цинпин при первой же встрече непременно язвил, бросая в адрес Хэ Сутуаня едкое «мой бывший», после чего принимался с удовольствием припекать того по любому поводу — от результатов на полосе препятствий и вкуса в одежде до улова на рыбалке (хотя при чем тут вообще была рыбалка?).
Теперь же Цинпин больше не поминал былые отношения и не подшучивал над чужими навыками рыбной ловли. Более того, пока он, еще не до конца оправившись от ранения, наблюдал за тренировками со скамейки, он со спокойной естественностью очистил для Сутуаня апельсин.
Бойцы обеих команд отнеслись к происходящему со святой покорностью. Раз уж командиры живут душа в душу, глупо расточать пыл на выкрики вроде «Ваш капитан у нашего под каблуком!» или «Наш бросил вашего, потому что тот в постели ни на что не годен!».
Заместители капитанов, Янь Ханьли и Иньин, и вовсе демонстрировали невиданную прежде родственную идиллию.
В этой слегка сюрреалистичной гармонии Юэ Цинпин наконец дождался своего двадцать восьмого дня рождения.
На этот день тренировок не намечалось, но он все равно поднялся спозаранку.
Наскоро ответив на град поздравлений от родных и друзей, Цинпин с воодушевлением принялся наряжаться и укладывать волосы.
Природа не обделила его яркой внешностью, а стоило приложить немного усилий — и он превращался в истинного щеголя. Алая штормовка сидела на нем безупречно, подчеркивая дерзкую, хищную привлекательность.
Окинув свое отражение в зеркале пристальным, удовлетворенным взглядом, он отправился стучать в дверь Хэ Сутуаня.
Тот, судя по всему, тоже времени зря не терял — дверь распахнулась почти мгновенно.
— Доброе утро, — мягко и радостно поприветствовал его Сутуань.
Белоснежный свитер с высоким горлом и кашемировое пальто верблюжьего цвета придавали элегантному юноше свежий, безукоризненно чистый вид, контрастировавший с пылающим алым рядом с ним.
Хэ Сутуань едва заметно улыбнулся:
— Тебе больше пошел бы синий. Или зеленый.
— Это еще почему? — Юэ Цинпин вскинул бровь.
Сутуань лишь сдержанно усмехнулся, проглотив готовое сорваться с языка: «Потому что павлины бывают синими или зелеными».
Цинпин заметил лукавство в его глазах, но портить прекрасное настроение не захотел и допытываться не стал:
— В синем цвете эта модель действительно есть, смотрится отлично. Как-нибудь прикуплю тебе такую же. Но раз уж мы заговорили... — Он нарочно протянул слова и с лихой развязностью оперся локтем о дверную обналичку. — Капитан Хэ, меня с самого утра засыпали поздравлениями. Даже Шелли и Валентина черкнули по сообщению. И почему же кое-кто... до сих пор ни словом не обмолвился?
Хэ Сутуань по-прежнему смотрел на него с неизменным теплом:
— Мне казалось, поздравить лично — куда искреннее.
— Оправдание принимается, — с тихим смешком одобрил Цинпин. — И где же они, твои пожелания?
Взгляды переплелись. В этом молчаливом контакте было куда больше близости, чем в разделявших их полушагах.
— С днем рождения, — проговорил Сутуань. — И за сегодня я скажу это еще не раз.
Услышать эти заветные слова из его уст было лучшим зачином праздничного дня.
Юэ Цинпин шагнул вперед и легко, бережно обнял его:
— Ну что, едем?
— Минутку, — Сутуань юркнул обратно в комнату и вскоре вернулся с бумажным пакетом. Внутри проглядывал массивный футляр, обтянутый черным бархатом.
— Это еще что? — Цинпин прищурился на пакет.
Упаковка, похоже, была куплена в единственной на весь городок сувенирной лавке — на ней красовался узнаваемый силуэт исландской овечки. А вот сам футляр размером с хорошую обувную коробку не имел никаких логотипов. Ни бренда, ни намека на содержимое.
— Твой подарок, — пояснил Хэ Сутуань. — Вручу за ужином.
— Что ж, интрига удалась, — ухмыльнулся Цинпин.
Сгорать от любопытства ему вовсе не мешала тяга к красивым ритуалам: он был готов терпеливо ждать, позволяя предвкушению разгораться с каждым часом.
Он не сомневался — Сутуань его не разочарует.
Как и всегда.
Юэ Цинпин протянул руку:
— Идем?
— Пошли, — Хэ Сутуань вложил свои пальцы в его ладонь.
* * *
Изначально Цинпин строил грандиозные планы на этот день. Однако обстоятельства диктовали свое: им запрещалось не только покидать Исландию, но и выезжать за пределы Рейкьявика без особого разрешения.
К тому же после прямых трансляций с «Небесного покрова» оба превратились в мировых знаменитостей, привлекавших внимание на каждом шагу. Обсудив все варианты, капитаны решили просто проехаться на машине по окрестным городкам и погулять вдоль побережья.
Предыдущий этап закончился совсем недавно, поэтому небесный экран не пугал кошмарами арены — на нем висел лишь мерный отсчет времени.
То ли турнир вошел в привычное русло и больше не требовал агрессивных напоминаний, то ли система смягчилась, но цифры перестали пламенеть кровожадным алым. Теперь они выглядели как полупрозрачный наложенный фильтр.
Небо сохраняло естественный лазурный цвет, и лишь гигантский светлый таймер блеклым отпечатком маячил в вышине. Не резал глаз, но и забыть о себе не давал.
К концу августа в Исландии полярный день сошел на нет, однако сумерки наступали неохотно. В восемь вечера солнце всё еще цеплялось за горизонт, заливая небосвод нежным золотисто-розовым маревом.
Сутуань и Цинпин неспешно шагали вдоль береговой линии к забронированному ресторану, обмениваясь неторопливыми фразами.
С Северной Атлантики дул непрерывный ветер, неся сырую прохладу. Но казалось, именно этот океанский бриз подхватывал слова, снимая с них привычный груз. Ранее непроизносимые, тяжелые мысли отдавались стихии удивительно легко.
— Как ты прожил этот год? — Сутуань впервые сам заговорил об их разлуке.
— Паршиво, — отрезал Юэ Цинпин, не намереваясь смягчать углы. — Ты бросил меня. Без объяснений, без единого слова. Я слал сообщения с извинениями — в ответ тишина... Скажи честно, ты хоть читал то, что я писал?
— Читал, — после паузы тихо отозвался Хэ Сутуань. — Хотел ответить... но не находил нужных слов. Потом навалились задачи, уходы на задания... И с каждым днем писать становилось все тяжелее.
В таких посланиях чувства — будь то жгучая обида или затаенная нежность — не выветриваются с годами. Они осели тяжелым пластом, блокируя любые попытки заговорить.
Сутуань надеялся, что время залечит раны. Но след, оставленный Цинпином в его душе, не походил на отпечаток ноги на прибрежном песке, смываемый первым же прибоем.
Он сам был этим прибоем — вечным, неукротимым приливом и отливом.
Сутуань не лгал себе: он любил Цинпина. Любил — но что делать с этой любовью дальше? Как поступить?
Он не ведал ответа.
Юэ Цинпин не спускал с него взгляда. Он видел, как в глазах Сутуаня отражался заходящий розовый свет, как вместе со стремительными облаками в этих глубоких зрачках закипали и блестели слезы.
И Цинпин не стал продолжать расспросы.
— Идем, ресторан совсем рядом, — он указал на силуэт пятизвездочного отеля на самом берегу. — Почти пришли.
— Угу, — кивнул Хэ Сутуань. — После ужина я отдам тебе подарок.
— Договорились.
Набежавшая туча заслонила закатное солнце, и свежий океанский ветер мгновенно принес прохладу.
Цинпин поспешно переступил на правую сторону, закрыв собой Сутуаня от холодного порыва.
— Замерз? — тихо спросил он.
— Нет, всё в порядке, — отозвался Сутуань. — Уже пришли.
* * *
Ресторан премиум-класса оправдывал свою репутацию: заранее заказанный праздничный сет изысканных блюд порадовал обоих гостей.
Наконец подали десерт. Соммелье налил им по бокалу терпкого амаро с травяным ароматом в качестве дижестива.
Хэ Сутуань сделал небольшой глоток. Горьковато-сладкий букет обволок язык — точное отражение его собственного душевного смятения.
В заведении царил приглушенный полумрак, размывавший очертания предметов. Голова слегка затуманилась — то ли от вина, то ли от атмосферы.
Но момент для вручения подарка был самый подходящий.
Подняв взгляд, Хэ Сутуань обнаружил, что Цинпин пристально смотрит на него через стол.
Несколько секунд они молча вглядывались друг в друга, пока Сутуань первым не опустил глаза.
Достав из пакета бархатный футляр, он аккуратно поставил его на белоснежную скатерть.
Задержав ладонь на мягкой ворсистой поверхности, он словно прощался с ним. А затем торжественно, бережно преподнес его Цинпину:
— С днем рождения. Это тебе.
Юэ Цинпин принял подарок обеими руками:
— Спасибо.
В облике Хэ Сутуаня было столько строгой, величественной серьезности, будто происходила не передача подарка, а рыцарское посвящение.
Сердце Цинпина дрогнуло.
— Можно открыть прямо сейчас? — спросил он, ища согласия в глазах собеседника.
Сутуань пригубил еще немного вина:
— Да, открывай.
Цинпин аккуратно откинул крышку.
И хотя он готовился к чему-то необычному, при виде ровных рядов орденов и медалей у него перехватило дыхание.
— Это все награды, что я получил за год нашей разлуки, — тихо, в такт льющимся фоном фортепианным аккордам, произнес Хэ Сутуань. — Они твои.
* * *
Даже в полумраке зала холодный металл планок и знаков отличия отливал сдержанным, строгим блеском.
За каждым чеканом крошилась своя история, омытая кровью и оплаченная человеческими жизнями.
Цинпин смотрел на них не мигая, словно сквозь рельеф накладных звезд видел весь тот жуткий год, пропущенный им рядом с Хэ Сутуанем.
Он протянул пальцы, желая прикоснуться, но вовремя отдернул руку, опасаясь запятнять безупречный глянец.
В итоге он лишь бережно провел подушечкой по погону майора — два просвета, одна звезда — и чуть улыбнулся:
— Майор Хэ, неужели не жаль отдавать мне всю эту славу?
— Для тебя мне ничего не жалко.
— Хм, но в качестве подарка на день рождения это не совсем честно, — хмыкнул Цинпин. Заметив опешившее выражение на лице Сутуаня, он быстро добавил: — Все мое и так принадлежит тебе. Отдав награды мне, ты лишь сменил место их хранения. Но поверь, я буду беречь их пуще глаза.
Глядя на застигнутого врасплох Сутуаня, Цинпин осторожно извлек с внутренней стороны крышки еще одну деталь — открытку.
— Награды ценны невероятно, — тихо вздохнул Цинпин. — Но мне было бы довольно и вот этого.
На плотной темно-синей бумаге с бархатистой фактурой серебряным маркером стояли строчки, выведенные аккуратным почерком Хэ Сутуаня.
Его почерк полностью отражал натуру своего владельца — изящный, выверенный, собранный:
* «Среди зимы я понял, что внутри меня живет непобедимое лето.*
И пусть весь мир ополчился против меня —
оно дает мне силы идти дальше».
Стихи Альбера Камю.
Те самые, что в детстве читал ему Юэ Цинпин.