Стоило им шагнуть за порог президентского люкса, как оба тела вспыхнули страстью. Они целовались безудержно, с того самого момента, как защелкнулся замок, на ходу срывая с себя одежду. Ещё не добравшись до спальни, прямо в гостиной, они остались почти нагишом.
Юэ Цинпин прижал Хэ Сутуаня к дивану, сомневаясь, не овладеть ли им прямо здесь, но Сутуань упёрся ладонью в его плечо:
— Брат, сначала душ.
Цинпин пристально всматривался в него несколько мгновений, с трудом подавив порыв, и с тяжелым выдохом поднялся. Тяга к ритуалам и глубокая любовь к Сутуаню всё же возобладали над затуманившим разум вожделением. Прежде чем зайти в ванную, он не забыл достать ювелирную коробочку из кармана куртки Сутуаня, бережно снял со своего пальца кольцо, уложил его в бархатное гнездо и поставил коробочку на прикроватную тумбочку.
Малахит — камень капризный и хрупкий, он не терпит ни воды, ни бытовой химии вроде гелей для душа и шампуней. Это кольцо Сутуань выбрал и подарил ему лично, и Цинпин намеревался беречь его всю жизнь.
Сутуань видел эту нескрываемую любовь к подарку и трогательную заботу. Ощущение того, что твои чувства бережно хранят и лелеют, отзывалось в груди щемящим теплом. Сутуань слегка улыбнулся и позволил Цинпину, нежно обнявшему его за талию, увлечь себя в ванную.
Из лейки душа лилась тёплая вода, стекая плотной водяной завесой. В клубах густого пара влюбленные страстно целовались, прижимаясь друг к другу распалёнными телами. Капли скапливались на коже и тут же струились вниз по рельефу мышц.
Сутуань ощущал, насколько распалился Цинпин — страсть захлестнула его с головой. Обжигающее дыхание казалось горячее струй воды, оно готово было оставить ожоги на коже.
Впрочем, чувства Цинпина никогда не причиняли ему боли. Напротив, видеть столь откровенную жажду в глазах любимого было несказанно сладостно.
Сутуань всматривался в его глаза. На ресницах обоих дрожали капли воды, но ни один не зажмурился — они жадно ловили отражения друг друга в темнеющих зрачках.
Переведя дыхание, Сутуань прикрыл глаза и благоговейно прикоснулся губами к ключице Цинпина, спускаясь ниже — к груди, к рельефному прессу, а затем медленно опустился перед ним на колени.
Делая предложение, он преклонял лишь одно колено, изящно и благородно, словно рыцарь, приносящий клятву верности. Сейчас же он встал на оба колена, и в этом жесте звучал откровенный, искушающий призыв.
Поняв его намерение, Цинпин отвёл лейку душа в сторону, чтобы струи не били Сутуаню в лицо. Затем коснулся его щеки, а пальцами провел по уголку губ — недвусмысленный, откровенный знак.
Сутуань послушно наклонил голову, старательно ублажая его.
Целоваться он умел неважно, но ласкать губами и языком у него получалось вполне сносно. Впрочем, Цинпину достаточно было просто встретиться с ним взглядом, чтобы окончательно потерять контроль над собой.
Даже сейчас, стоя на коленях и отдаваясь столь откровенному делу, Сутуань смотрел на него чистым, ясным взглядом. В его чертах по-прежнему читалось благородство, а в глазах плескалась страсть, перемешанная со сдержанным разумом.
Эта контрастная смесь сводила Цинпина с ума. Ему хотелось зайти ещё дальше — стереть эту осознанность, утопить Сутуаня в бездне чистого блаженства.
Несмотря на захлестнувшее наслаждение, он провел ладонью по щеке любимого и произнёс охрипшим голосом:
— Хватит, Туаньтуань.
Закуски довольно — пора было переходить к основному блюду.
Сутуань послушно отстранился, его бархатистый голос чуть дрожал:
— Тебе понравилось, брат?
— Ты делаешь успехи, — с ухмылкой ответил Цинпин, потянув его вверх, и с удовольствием отметил, что тело Сутуаня отзывается не менее откровенно.
Оба сгорали от нетерпения. Цинпин перекрыл воду, насухо обтёр их обоих полотенцем и увлёк Сутуаня в спальню.
Обычно на базе, даже при графике «день через два», они не позволяли себе лишнего — так, сбивали первую жажду. Но сейчас они находились в президентском люксе пятизвёздочного отеля. Спальню от коридора отделяла огромная прихожая, так что им никто не мог помешать, сколько бы воли они себе ни дали.
И они отдались чувству без остатка.
Сутуань лежал на постели, а Цинпин, крепко сжимая его бедра, неистово владел им. Его взгляд скользил по ягодицам, узкой талии, темным волосам на затылке и наконец замер на шкатулке у изголовья.
В открытой коробке покоилось малахитовое кольцо, на кабошоне которого мягко бликовал приглушенный свет.
Цинпин облизнул пересохшие губы:
— Туаньтуань, назови меня мужем.
Сутуань уткнулся лицом в мягкую подушку, прикрыв глаза от накрывающей его волны удовольствия, и не сразу сообразил:
— М-м?
Цинпин припал к его уху и слегка прикусил мочку:
— Скажи: «Муж».
Сутуань приоткрыл веки, будто недослышал:
— Что?
Цинпин чеканил каждое слово:
— Муж.
Сутуань наконец тихо усмехнулся:
— Да, я здесь.
Цинпин оторопел. Осознав подвох, он чуть не расхохотался от досады:
— Туаньцзы, ты это нарочно?
Он занёс ладонь и несильно шлёпнул Сутуаня по округлой ягодице. В его голосе зазвучали опасные и азартные нотки:
— Дразнишься? Назову это явным приглашением.
Он вздернул таз Сутуаня выше, действуя резко и почти грубо.
Сутуань упёрся локтями в подушку и откинул голову. Он всё ещё помнил советы Цинпина после их прошлого визита в отель, а потому стонал откровенно, без утайки отдаваясь блаженству.
Голос у Сутуаня был изумительный — чистый и прохладный, словно горный бриз, шелестящий в соснах, вызывающий невольную симпатию с первых же слов.
Сейчас же, окрашенный чувственной страстью, он звучал одновременно порочно и невинно — устоять перед этим было невозможно.
Даже Цинпина, который сам настоял на разнузданности, бросило в жар от этих стонов. Он склонился ниже, повернул его лицо к себе и запечатал его губы поцелуем.
Предложение было принято, и оба испытывали неописуемый восторг. В эту ночь они отдавались страсти без остатка, сбросив все тормоза. Казалось, все изнурительные тренировки на выносливость были нужны лишь для того, чтобы сейчас, сплетясь телами, без остатка овладеть друг другом.
Каким бы холодным и упрямым Сутуань ни казался в обычные дни, в постели он превращался в податливый, нежный сорт нефрита — бери и лепи что хочешь. Однако сегодня в нем неожиданно проснулось желание доминировать, словно, отдавая себя, он требовал взамен всего Цинпина.
Эта нехарактерная дерзость разжгла в Цинпине настоящий пожар. Разум сгорел дотла, и он перестал сдерживать силу, беря свое с неистовым безумием.
Они добрались до отеля ещё вечером и, даже не подумав поужинать, упивались друг другом до глубокой ночи. Лишь когда простыни вымокли насквозь, наступило затишье.
Обессиленный Цинпин прижал Сутуаня к себе. Всегда педантичный и чистоплотный, сейчас он спокойно лежал, вымазанный потом и соками любви, не имея сил подняться.
Он шепнул Сутуаню прямо в ухо:
— Туаньцзы, ты сегодня просто невыносим.
Сутуань не шевелился, прижавшись ухом к его груди. Его голос звучал с сонным, сытым небрежением:
— И чья в этом вина?
В прошлый раз Цинпин точно разложил всё по процентам, но сейчас лишь вздохнул после долгих раздумий:
— Ладно, не разберёшь уже. Пусть будет так.
«Так» — это как?
У Сутуаня не осталось сил на расспросы. Кое-как поднявшись, он с трудом взгромоздался на ноги:
— Я в душ. А ты убери тут всё.
Цинпин опешил.
На секунду ему показалось, что Сутуань повел себя как настоящий циничный мерзавец, взявший свое и умывающий руки.
Впрочем, какой из него мерзавец? Кольцо подарено, предложение сделано. Его Туаньтуань сам вручил ему свою жизнь.
Цинпин приподнялся и скользнул взглядом по испещренным синяками и засосами бедрам Сутуаня. Отпустив наглый свист, он хмыкнул:
— А фигурка что надо, женушка.
Сутуань споткнулся и оглянулся:
— Не болтай глупостей.
— Никаких глупостей. Ты ведь моя женушка? — Цинпин с вальяжным видом откинулся на изголовье, демонстрируя изрытые царапинами плечи. Поразмыслив, он с ехидной ухмылкой протянул: — Хотя ладно... Муж.
Сутуань ничего не ответил. Немного неловкой, поспешной походкой он скрылся за дверью ванной.
Цинпин поглядел на кольцо у изголовья — чем больше смотрел, тем больше оно ему нравилось. Натянув его обратно на палец, он накинул халат и набрал номер стойки регистрации.
Заказав смену белья и ночной перекус, он бестрепетно направился в ванную к своему жениху.
Сутуань уже спал, погрузившись по грудь в теплую воду с ароматным маслом.
Цинпин снисходительно улыбнулся. Бесшумно подойдя к краю, он склонился и касанием губ коснулся его рта.
Однако «спящая красавица» не проснулась от поцелуя прекрасного принца — Сутуань продолжал беспробудно спать.
Цинпину стало жалко его тревожить. Вернувшись в спальню, он убрал кольцо и снова занялся Сутуанем.
Ему потребовалось немало сил и времени, чтобы отмыть и обсушить их обоих.
Когда Сутуань наконец оказался на свежих простынях, Цинпин не спешил ложиться рядом.
Усталость валила его с ног, но он взял телефон и на цыпочках вышел в гостиную.
В октябрьской Исландии ещё не было полярной ночи, но сезон северного сияния уже начался. Изумрудно-зеленые и лазурные сполохи переливались в поднебесье, словно пытаясь запечатлеть в движениях света вечную красоту космоса.
Но природа не вечна. Мир рано или поздно рухнет. И Вселенная не вечна — даже эта древняя глушь однажды удряхлеет и сгинет.
Лишь их любовь не подвластна тлену. И когда придет час перешагнуть порог смерти, она останется единственным, что они унесут с собой.
В эту ночь Юэ Цинпин долго говорил по телефону, глядя на буйство красок за панорамным окном.
Уладив все дела, он вернулся в спальню и осторожно прижал к себе Хэ Сутуаня.
Вымотанный за день Сутуань спал беспросветным сном. Но, почувствовав во сне родное тепло, невольно шевельнулся и прижался к Цинпину еще крепче.