На следующее утро Чэнь Чуян, разумеется, за бамбуковыми побегами не пошёл. Впрочем, недостатка в них дома всё равно не ощущалось: едва рассвело, как у ворот появились братья Чжоу с доверху набитой плетёной корзиной.
Чуян к тому времени успел научиться осторожности. Калитку в усадьбе теперь держали на засове, и, услышав стук, он сначала глянул в щель между досками и лишь затем впустил гостей.
Братьев из семьи Чжоу звали Далян и Сяо Гу. Старшему, Даляню, исполнялось двенадцать; он держался посмелее и, когда Чуян повёл ребят к кухне за весами, бойко назвался сам и даже упомянул своё домашнее прозвище — Лян-цзы.
Младший же поначалу робости не одолел и только через пару мгновений, спрятавшись за спину брата, едва слышно пролепетал:
— А я Сяо Гу...
— Ишь какой умелец Сяо Гу, — улыбнулся ему Чуян, стараясь подбодрить ребёнка. — Это сколько же побегов ты сегодня накопал?
— Я искал... — честно и всерьёз откликнулся мальчик. — А откопал брат.
— Всё равно молодец. Старшему брату подсоблял — уже великое дело.
В тот час и матушка, и бабушка давно были на ногах. Одна возилась у очага, другая хозяйничала в летней кухне. Увидев мальчишек, обе поначалу промолчали, и лишь когда Чуян достал безмен, Матушка Лю подошла помочь с взвешиванием.
Братья потрудились на славу: за одно утро набрали тридцать семь цзиней свежих побегов. Товар этот ценился куда выше тыквы или огурцов — за цзинь давали по пять-шесть монет, так что за целую корзину выходила весьма внушительная сумма.
— Тридцать семь цзиней, — подсчитала Матушка Лю. — Кабы по шесть вэней за цзинь, так это двести двадцать два медяка. Дам я вам два цзяня дроблёного серебра да ещё двадцать две монеты.
Услышав, что из дома уходит больше двух цзяней серебра, Матушка Лю сокрушённо вздохнула, а бабушка и вовсе не удержалась от громкого ворчания:
— Что это за побеги такие золотые?! Ишь, точно женьшень продают!
— А-най, сушёные-то побеги куда дороже выйдут, — мягко возразил Чуян, замечая, как мальчишки мгновенно сжались от страха. — Цюньфэн их очень любит, сам попросил купить да заготовить.
Он помнил это чувство по себе: пока деньги не окажутся в кулаке, на сердце всё равно будет тревожно. Поспешно вступившись за ребят, Чуян торопливо пошёл в комнату за медяками и серебром.
Бабушка больше спорить не стала. Раз уж Цюньфэн захотел лакомства, пусть себе покупают, хоть и дорого.
Получив звонкую монету, братья просияли. Чуян ласково напутствовал их: если наберут ещё — пусть смело несут в усадьбу. Старуха Лю на это лишь промолчала: на сушку уйдёт много, после выпаривания от той корзины едва ли половина останется.
В последующие дни Чуяну было не до прогулок по бамбуковым рощам — в усадьбе начались работы по устройству погреба. Лю Цюньфэн с утра до ночи пропадал по делам, а нанятым из городка мастерам требовалось готовить сытные обеды.
Так в хлопотах пролепетала целая неделя. Супруги виделись лишь поздно вечером, да и то успевали перекинуться лишь парой слов перед сном.
— Нынче Линьцзы приходил, — рассказывал как-то ночью Чуян, подставив плечо под руку мужа. — Посидел немного с матушкой да бабушкой и ушёл. И ведь даже не заикнулся о родителях, представляешь?
Чуяна это искренне удивляло: он-то думал, парень явится просить за отца с матерью, а тот и словом о них не обмолвился.
— Приходил и приходил, — спокойно отозвался Лю Цюньфэн. — Какая бы у него ни была корысть, лишь бы старики радовались.
— И то правда.
Дни катились к середине двенадцатого месяца. Скоро, числа двадцатого, Хэйва должен был возвращаться домой, и Лю Цюньфэн собирался выехать вместе с ним — проводить мальчишку, а заодно забрать из гористого селения второго брата Чэнь.
Хэйва прожил у них несколько месяцев, и Чуян успел привязаться к сообразительному пареньку. Отпускать его было жалко, но грела мысль, что после праздников тот вернётся, да ещё и вместе с Чэнь Цзианем.
Погреб между тем закончили быстро. Второй дядя нашёл толковых артельщиков, и те справились буквально за пять дней. Место выбрали именно то, что указал Цюньфэн, но сам лаз устроили прямо в заднем дворе: спустили аккуратные каменные ступени, а сверху срубили навес, чтобы дождевая вода не затекала внутрь.
Когда в подполье начали сносить собранный урожай сладкого картофеля, Чуян тайком сложил пальцы в молитвенном жесте и вознёс молчаливую просьбу небесным духам. Ох, лишь бы этот погреб действительно сберёг припасы до весны, чтобы весь их тяжёлый труд не пошёл прахом!
Так незаметно подкралось девятнадцатое число двенадцатого месяца. За это время Линьцзы наведался ещё дважды, каждый раз принося матушке и бабушке какие-нибудь скромные гостинцы. Посидит полчаса и уходит. Помня наказ мужа, Чуян в его дела не вмешивался.
Поскольку двадцатого числа Лю Цюньфэн отправлялся в путь, а деревенские мужики, чинившие дорогу, один за другим возвращались по домам готовиться к Новому году, было решено съездить в уездный город за праздничными закупками заранее.
Девятнадцатого с утра Цюньфэн запряг повозку, усадил Чуяна с Хэйва, а заодно прихватил с собой Линь Хуаня и Чжан Дунпина.
Между семьями Гэера Линя и Дунпина давно установился негласный уговор. Дело шло к свадьбе, но родные Линь Хуаня не хотели отдавать его слишком рано: просили Чжанов присылать сватальщиков только тогда, когда парню исполнится шестнадцать, а свадьбу играть и вовсе в семнадцать. По этой причине об их помолвке в деревне пока мало кто знал.
Чуян сидел подле Линь Хуаня, а напротив расположились Хэйва и Чжан Дунпин. Глядя на смущённые лица молодых людей, Чуян про себя порадовался, что с ними едет бойкий Хэйва — иначе от этой неловкой тишины можно было бы сойти с ума.
Добравшись до уезда, Цюньфэн первым делом повёл всю компанию в харчевню. За завтрак он заплатил сам — чашка лапши для своих людей денег не жалко.
Подкрепившись, Лю Цюньфэн направился прямиком на Торговую улицу, к лавкам с украшениями. Матушка ещё накануне наказывала ему купить что-нибудь для супруга, дабы тот не ходил совсем уж скромно.
В покупках Цюньфэн медлить не любил. Он даже не стал спрашивать мнения Чуяна — знал, что тот из скромности выберет самое дешёвое простенькое колечко. Выбирал сам, с размахом и душой.
Сельским гэерам пышные женские уборы не полагались, выбор был невелик, но Лю Цюньфэн развернулся на славу: в считаные минуты купил и серебряные перстеньки, и аккуратные серьги-гвоздики, и шелковые ленты для волос. А в довершение заставил лавочника достать баночки с душистым снадобьем для лица и рук.
— У второй тётушки да у Чуньфэна такие снадобья давно есть, а я всё забывал, — во всеуслышание заявил Цюньфэн, абсолютно не смущаясь спутников. — Чувствую, щека у тебя в последнее время не такая гладкая, как прежде. Смотри, каждый день мажь!
Чуян от таких речей мгновенно вспыхнул до корней волос и хотел было поторопить мужа наружу, но Лю Цюньфэн внезапно протянул изящную ленту Линь Хуаню:
— На, держи.
— А-фэн?! — обомлел Чуян.
У него аж дыхание перехватило от неожиданности: с какой стати его муж дарит ленту чужому неженатому гэеру?!
Линь Хуань тоже остолбенел от испуга и отшатнулся, испуганно глянув на Чжан Дунпина.
— Брат! — отчаянно воскликнул Чжан Дунпин и аж притопнул с досады.
Оказавшись под пристальными взглядами троих спутников, Цюньфэн лишь досадливо отмахнулся, насильно сунул ленту в руки Линь Хуаню и ткнул пальцем в раскрасневшегося Дунпина:
— Этот дуралей сам её по-тихому купил! Попросил меня, мол, отдай в доме А-Чу, пусть А-Чу тебе вручит.
Стоило ему объяснить всё как есть, как Чуян мгновенно отмяк и едва удержался от смеха. Линь Хуань смутился ещё сильнее и попытался спрятаться за спину Чуяна, а Чжан Дунпин продолжал волчком крутиться вокруг Цюньфэна, сгорая от стыда.
— Только лишние крюки делать, — хохотнул Лю Цюньфэн, отвесив парню лёгкий щелчок по лбу и отступая на шаг. — Сам здесь стоит — вот сам и отдавай!
Парень совсем растерялся, но по его сияющим глазам было видно: Линь Хуань ему и впрямь невероятно дорог.
По дороге в Терем Тысячи Нитей Линь Хуань так и шёл с пылающими щеками, а Чжан Дунпин отсчитывал шаги рядом, не смея поднять глаз. Чуян смотрел на них, и сердце его наполнялось тёплой радостью.
Взаимная симпатия в браке — великое благо. Раз уж между ними есть чувство, то и жизнь сложится ладно.
В последнее время дома хватало хлопот, так что у Чуяна почти не оставалось времени на шитьё. С собой он принёс лишь несколько платочков, зато у Линь Хуаня набрался целый узелок готовой работы.
Пока Линь Хуань сдавал вышивку управляющему, Чуян остался ждать у входа и неожиданно столкнулся с Сяо Хун — девчушкой из дома Лю Шиминя. Сяо Хун обрадовалась встрече, заботливо расспросила про здоровье старухи Лю, а затем, оглядевшись, явно захотела поделиться свежими сплетнями. Чуян слегка подтолкнул её к разговору — и услышал такое, от чего у него перехватило дух.
Он и представить не мог, какие шекспировские страсти разгорелись в доме отца после того, как туда вернулась госпожа Ли!
Тогда, после громкого скандала, госпожа Ли едва не отправилась на тот свет, лишь бы не допустить Линь Роу на место законной жены. Чуян сомневался, правда ли та женщина пыталась свести счёты с жизнью, но исходы этой истории оказались весьма любопытными.
Правда то была или притворство — теперь значения не имело. Госпожа Ли хоть и отстояла тогда своё положение ценой едва ли не половины жизни, лёгких дней у неё всё равно не настало.
Лю Шиминь, хоть и пошёл на попятный и не сделал Линь Роу главной женой, чувствовал перед той вину, а потому стал баловать любовницу ещё пуще прежнего. Линь Роу же оказалась тварью двуличной: при муже изображала кроткую овечку, а без него всячески изводила госпожу Ли. Лю Шиминь, знавший вздорный нрав своей законной супруги, ни разу не видел Линь Роу злой или сварливой, а потому в любом споре неизменно принимал сторону младшей.
Госпожа Ли то и дело терпела обиды и в конце концов не выдержала. Во время очередной вспышки гневной перепалки она с размаху отвесила Линь Роу звонкую пощёчину. Та мгновенно повалилась на пол без чувств.
На этот раз госпожа Ли научилась на своих ошибках: сама встала над упавшей соперницей и велела слугам бежать за лекарем, рассчитывая уличить ту во лжи. Но приглашённый целитель, едва пощупав пульс, огорошил всех присутствующих без всяких наводок.
Линь Роу действительно оказалась беременна. На этот раз — без всякого обмана.