— Ах ты паршивец! Тобылкой по шее захотел?!
— Второй дядя, считай, что я ничего не говорил!
Когда Лю Цюньфэн пришёл к Второму дяде отдавать долг, он усадил родственника за стол и принялся вытаскивать векселя. Едва взглянув на них, Лю Шицин сразу понял, зачем явился племянник, и душой просветлел.
Племянник возвращал деньги — значит, дело и вправду пошло в гору! Как тут не радоваться? Но стоило Цюньфэну отсчитать нужную сумму, как из его рта вырвалась лишняя фраза: он заговорил о процентах.
Второй дядя тут же вскочил, занеся широкую ладонь над головой парня. Цюньфэн, бросив на стол десять векселей по сто лянов серебром, выскочил за дверь и припустил прочь, на ходу вымаливая пощаду.
— Ах ты сопляк! — проворчал Лю Шицин, стоя на пороге с пачкой векселей в руке.
Из кухни, услышав шум, выглянула Вторая тётушка. Муж с улыбкой помахал ей бумагами:
— Паршивец долг принёс. А в конце заладил: «Сколько с меня процентов?» Хорошо, что сбежал вовремя, а не то я бы ему точно пару лещей отсыпал!
Тётушка думала точно так же, как и муж. Узнав, что Цюньфэн и вправду разбогател, она расцвела в улыбке и тут же вступилась за племянника:
— Цюньфэн — парень рассудительный. Ты одолжил им деньги от чистого сердца и процентов не просишь — это твоё дело, а вот предложить их — это его долг. Ладно тебе, спрячь серебро да иди занимайся делами. Скоро дочки вернутся, надо успеть в их комнатах прибраться да постели перестелить.
День свадьбы Лю Чуньфэна и Ло Цуна неумолимо приближался — торжество назначили на восьмой день двенадцатого месяца. В эти дни в доме Второго дяди кипела работа. Вторая тётушка брала на себя каждую мелочь: даже праздничное меню перепроверяла по нескольку раз. В конце концов, это была последняя свадьба среди их детей, и ей хотелось устроить всё по высшему разряду.
Вернувшись к себе, Лю Цюньфэн достал сундучок с вещами, которые перед смертью оставила им Бабушка Лю.
Украшения покойной старушки он разделил на четыре части: узорчатые и пышные отдал Старшей и Второй сёстрам, а скромные, подходящие для гэеров, разбил на две доли — одну своему супругу, а другую — Лю Чуньфэну.
Наличное серебро он разделил поровну на троих: себе, Чуньфэну и Лю Юньфэну.
И вот, когда до свадьбы Чуньфэна оставался всего день, Цюньфэн решил передать ему приготовленную долю и украшения.
Сложив вещи, Цюньфэн направился на кухню: в такой лютый мороз приятнее всего было греться у очага. Но у самого порога его перехватил супруг с сынишкой на руках.
— Этот сорванец рвётся на улицу! Пойдём к Большому арыку, посмотрим, не застыли ли сосульки. Если найдём, отломим ему пару штучек поиграть, — проговорил Чэнь Чуян, сразу же перекладывая мальчика на руки мужу.
Ребёнок накутался в тёплые одёжки и стал совсем тяжёлым. Цюньфэну, с его богатырским сложением, лишний вес сына помехой не казался, а вот сама идея выходить на стужу вызвала сомнения:
— В такой мороз — и морожеными сосульками играть? Ты ему родной отец или кто? Заморозишь же мальчишку!
— Что ты такое несёшь! — Чэнь Чуян с досадой шлёпнул мужа по руке и строго одарил взглядом. — Совсем языком болтать не умеешь! Матушка сколько раз твердила: пока ребёнку трёх лет не исполнилось, нельзя на него навлекать дурные слова! Гого ещё совсем маленький!
— Гого маленький, ага! — подхватил малыш, поняв, что речь о нём, и забавно похлопал себя пухлой ручонкой по груди.
Поскольку отец с сыном твёрдо вознамерились прогуляться, Лю Цюньфэну ничего не оставалось, кроме как уступить и пойти к арыку. Чтобы умягчить мужа, Чуян по дороге пересказал ему слова Сюэхуа:
— Сюэхуа рассказывала, что у них в горах детей в стужу наоборот одёжей не балуют. Чем раньше ребёнок привыкнет к холоду, тем крепче исток его здоровья. Потом ему никакие болезни и сквозняки не страшны, будет крепким да здоровым!
— Слушай её больше... Разве ж это одно и то же?
Цюньфэн хотел было возразить, но в памяти всплыли картины горных деревень. Он действительно вспомнил, что тамошние ребятишки даже зимой бегали в дырявых тонких рубашонках, а у кого-то из-под одежонок светились голые локти да пятки.
От этих воспоминаний на душе стало муторно, но Цюньфэн почти сразу понял настоящую причину. В тех бедных безысходных горняцких семьях детей одевали скудно не ради «закалки». У них просто не было тёплых вещей. А взрослые относились к детям, как к скоту — или как к урожаю на поле: выживает сильнейший. Если дитя не вымерзло в лютую стужу, значит, выносливое — не придётся тратить лишние силы и еду, вырастет рабочей силой в доме или девкой на выданье, за которую дадут хорошую невесту.
Лю Цюньфэн много кочевал по роду своих дел и видал немало людского горя, но при мысли о тех детях сердце у него всё равно сжалось от жалости. Он решил: следующей весной нужно попросить дядю разузнать, кому в деревне приходится совсем туго. Если эти бедняки захотят на него работать, он станет нанимать их в первую очередь — пускай это будет добрым делом во благо его сына.
Зима осушила травы. По берегам каналов пожухла зелень, лишь кое-где зеленели стойкие зимние побеги.
Подойдя к своей бамбуковой роще, они столкнулись со стариками Чжоу и Чжоу Ляном. Цюньфэн от неожиданности дался диву. Лишь когда те отошли подальше, Чэнь Чуян пояснил:
— Старики Чжоу потеряли единственного сына, жить им стало не ради кого, совсем пали духом — смотреть страшно, того и гляди руки на себя наложат. Невестка Чжоу пожалела их: на праздники посылает ребятишек занести им кое-какую еду. Так потихоньку они и начали снова общаться.
— Эх... Хоть старики эти и были людьми недобрыми, да только нет кары страшнее, чем на старости лет лишиться единственной опоры. Если они теперь опомнятся и проживут остаток дней без злобы, то и славно, — вздохнул Лю Цюньфэн.
У стариков Чжоу ещё оставалось несколько му пахотной земли. Доживать они будут с Чжоу Ляном, которому потом эта земля и достанется. А у Чжоу Ляна прибавится наделов — сможет скопить приданое для Чжоу Гу. В конце концов, так лучше для всех.
— Тя-тя! Тя-тя! — увидав воду в арыке, Гого заёрзал на руках у отца, рвясь к воде.
Однако как он ни выкручивался, вырваться не мог — Цюньфэн сжал его только крепче.
— А-Чу, глянь по берегам, нет ли где сосулек. Если не найдёшь, отломи ему хоть тонкую корочку льда с рисового поля.
Зимы в деревне Лю суровыми не назвали бы: даже обильный снег выпадал только на вершины гор, а к середине склонов превращался в холодный дождь. В самые морозные дни земля не покрывалась снегом, и на арыках лёд почти не застывал — разве что на застланных водой чеках за ночь схватывалась тонкая ледяная глазурь.
Чэнь Чуян с детства привык к голоду и холоду. Мороза он не любил, но тело его словно само умело держать стужу. Даже в самый лютый холод он редко простужался.
Под ногами вилась скользкая, сухая зимняя тропка, и Чуян не хотел, чтобы муж с ребёнком спускались к самой воде. Он велел им стоять у дороги, а сам пошёл присмотреть лёд на рисовых полях.
Сосулек Чуян так и не нашёл, зато по пути к чекам они повстречали Ли Ляньшаня. Проходя мимо, тот нарочно качнул корзиной за спиной, чуть не задев маленького Гого.
Семейство Ли нынче переживало не лучшие времена. В деревне с ними не желал знаться не только Лю Цюньфэн, но и прочие односельчане. Поняв, что никакой выгоды от Цюньфэна им не перепадёт, Ли Ляньшань сбросил маску покорности. Лю Ляньсян к тому же считала, будто сородичи отвернулись от них лишь из страха угодить Лю Цюньфэну, а потому всю свою злобу и обиду Ли вымещали на нём.
Цюньфэн прикрыл сына плечом и со сведёнными от гнева бровями посмотрел вслед удаляющемуся Ли Ляньшаню. Ему безумно хотелось догнать этого смутьяна и дать ему хорошего пинка, но тот, по сути, никого не задел — избей его Цюньфэн, сам останешься виноватым. От досады Цюньфэн застыл на месте, тяжело дыша.
Чуян тоже рассердился, но сдержал порыв и стал успокаивать мужа:
— Ладно тебе, не связывайся с ним. Он только и умеет, что исподтишка пугать, а на дело у него кишка тонка. Пойдём, не бери в голову.
Чуян дважды потянул мужа за рукав. Цюньфэн слегка хлопнул сына по затылку, поцеловал его в пухлую щёчку и шагнул вслед за супругом.
А Ли Ляньшань, хоть и корчил из себя храбреца, на деле перепугался до смерти. Сделав подлость, он прибавил шагу, страшась, как бы Цюньфэн не бросился в погоню.
— Тьфу! Собачий сын, ненадолго твоя спесь! — ругнулся он сквозь зубы, только когда отошёл на безопасное расстояние и убедился, что его не слышат.
Всю дорогу до дома он бубнил проклятия, кляня всех подряд — и Цюньфэна, и собственных родителей, и старших братьев.
Время пролетело незаметно, и наступило восьмое число двенадцатого месяца.
С самого раннего утра в доме Лю поднялась суматоха. Пришли помогать Старшая тётушка, Сюэхуа и прочая родня — весь дом гудел как улей. Хоть сегодня и справляли свадьбу Лю Чуньфэна, но поскольку в дом принимали зятя, а не отдавали гэера замуж, у всех на душе было весело и шумно, без тени тоски или грусти.
Чэнь Чуян помогал Лю Чуньфэну умываться и наряжаться. Маленького Гого, одетого в яркую красную кофточку, усадили прямо на свадебное ложе. Вторая тётушка велела не ждать вечера, а сразу пустить малыша на кровать Чуньфэна — пусть молодые переймут от него праздничную радость и поскорее обзаведутся собственным крепышом-сыном.
Старшая и Вторая сёстры Чуньфэна тоже вернулись в родной дом, но сейчас они встречали гостей во дворе. У Чэнь Чуяна и Линь Хуаня пальцы были ловкими, так что наряжать и причёсывать жениха поручили им.
— У Чуньфэна кожа — загляденье! Белая да нежная, — восхищался Линь Хуань, крутя в руках баночку с румянами для губ.
Он так и не решился прикоснуться к губам Чуньфэна — те и без того алели свежестью. Чуньфэн и вправду был хорош собой. Чэнь Чуян помнил, как, только войдя в семью Лю, больше всех завидовал именно ему: красивый, смирный, да ещё и в такой зажиточной семье родился! Казалось, нет на свете гэера счастливее.
Прошло время, а Чуян думал всё так же: судьба и впрямь благоволила Чуньфэну. Вот только прежней жгучей зависти в нём уже не осталось. Ведь Небеса оказались добры и к нему самому. Взглянув на смеющегося Линь Хуаня, Чуян улыбнулся. Не только им двоим повезло! Линь Хуань тоже родился под счастливой звездой. С детства купался в родительской любви, после свадьбы брата золовка и брат души в нём не чаяли. А когда пришла пора выходить замуж, полюбил парня из своей же деревни. Всю жизнь проживёт под крылом родных, в тепле и покое — разве это не счастье?
Три счастливых гэера под шутки да смех превратили Лю Чуньфэна в самого статного и красивого жениха. И вот, когда долгий день стал клониться к вечеру, настал час праздничного обряда, и все собрались в главном зале.
— Поклонимся Небу и Земле!
Второй дядя славился добрым нравом, так что на свадьбу Чуньфэна сошлась не только родня, но и полдеревни. В доме и во дворе яблоку негде было упасть. Момент поклонения Небу и Земле всегда был самым шумным и весёлым за весь день.
Чэнь Чуян наконец-то отыскал Лю Цюньфэна, с ног сбившегося за день, сдал ему с рук на руки сына и с головой ушёл в праздничную толкотню. Слушая зычный голос распорядителя и глядя на кланяющихся молодых, он ощущал на сердце тихую, глубокую радость. Последнее важное дело в их семье благополучно завершилось — теперь можно жить спокойно и беззаботно.
— Пойти молодым в опочивальню!
Шумная толпа увлекла новобрачных к свадебному покою. Свадебный покой — самое весёлое место на пиру, плотники да сваты только этого часа и ждут, чтобы устроить молодым испытания. Но сегодня всё шло иначе: ведь Чуньфэн принимал мужа в свой дом и не собирался, подобно смиренной невесте, кротко ждать в спальне. Едва они с Ло Цуном переступили порог, как Чуньфэн подхватил мужа под руку и увлёк обратно к гостям.
— Что интересного в этой спальне! Лучше мы с вами по чарочке выпьем — вот где веселье! — смеялся он.
Чуньфэн давно заглядывался на хмельное, да только матушка строго следила за ним и не давала выпить лишнего глотка даже лёгкого вина из зелёных слив. А сегодня выпал такой случай — разве можно упустить?
Но едва сделав первый глоток крепкой прозрачной водки, Чуньфэн обожёг горло. На мгновение у него перехватило дыхание, а из глаз брызнули слёзы. Он и не подозревал, что эта прозрачная, как вода, жидкость жжёт словно раскалённое железо!
— Ой, как жжётся! — Чуньфэн прикрыл лицо широким красным рукавом и принялся отчаянно дышать.
Ло Цун, стоявший рядом, не удержался от смеха и быстро подал знак Лю Цюньфэну. В то же мгновение пиалу в руках Чуньфэна подменили, и следующий глоток он сделал уже из пиалы с чистой водой.
Свадебный пир у Лю славился не только толпой гостей, но и богатым угощением. Вместо традиционных «Девяти больших чаш» на стол подали девять полноценных мясных блюд, а постные закуски пришлось ставить поверх чаш в два яруса.
Нагулявшись и напившись от души, гости стали расходиться лишь к часу Свиньи. Вымотавшиеся за день люди засыпали мгновенно, едва коснувшись подушки.
Чэнь Чуян вечером тоже пригубил крепкого вина — впервые в жизни. Он спал крепко, в хмельной дрёме, когда ему показалось, будто Лю Цюньфэн среди ночи поспешно поднялся и куда-то ушёл. Веки слипались, сил открыть их не было, и Чуян снова погрузился в сон.
Он и не ведал, что Цюньфэн и впрямь поднялся посреди ночи и умчался в городок: Дачэн прибежал среди ночи с дурной вестью — на амбарах их лавки случилась беда.