Чэнь Чуян впервые ужинал в доме Второго дяди. Сперва он немного нервничал: опасался, что в этой семье царят строгие порядки и он по незнанию обронит какую-нибудь оплошность.
Но едва они сели за стол, выяснилось, что никакого правила молчать во время еды тут нет. Напротив, все весело шутили и переговаривались. К нему относились с трепетной заботой — ещё до того, как сами взялись за палочки, каждый успел подложить ему в пиалу лучших кусков. Напряжение спало само собой.
Для клейкого риса многого не требовалось: хватило картошки да нарезанной кубиками вяленой свинины. А когда блюдо уже подходило, сверху бросили щепотку мелко рубленного чесночного пера — аромат поплыл такой, что слюнки текли.
На стол водрузили большую деревянную бадью с паровым рисом, а рядом поставили глубокие миски с густыми наваристыми бульонами. Если сытный рис казался слишком тяжелым, его легко было запить прозрачной юшкой. Семейство просидело за трапезой с добрый час, не спеша подниматься из-за стола.
После ужина матушка Лю принялась выпроваживать молодых домой — отправила собирать вещи, пообещав, что они со Второй тётушкой сами дожарят оставшиеся лепёшки цыба.
Второй дядя пошел вместе с ними. Завтра предстоял дальний путь, и Лю Цюньфэну требовалась помощь, чтобы подковать мула — одному с эдакой махиной было не справиться.
Едва переступив порог, Цюньфэн отправил Чуяна в дом укладывать сумы, а сам вместе с дядей направился к загонам.
Свиней Лю не держали. В подсобных постройках жил лишь высокий, крепкий мул по кличке Дацин. Цюньфэн сам высмотрел его на скотном рынке: вообще-то он ехал за лошадью, но, едва увидав этого мула Дацина, не смог отвести глаз.
Дачэн тогда еще отговаривал его — мол, не бери, у скотины нрав дурной. И оказался прав: мул действительно отличался строптивым характером. Лю Юньфэна Дацин дважды успел брыкнуть копытом, и не заступись тогда Цюньфэн, упрямца давно продали бы на живодерню.
Проход к стойлу был узким, поэтому дядя остался снаружи, а Цюньфэн шагнул внутрь один.
Подойдя к мулу, он первым делом погладил его по морде:
— Ну что, братец, завтра снова придется попотеть.
Мулу шёл всего четвёртый год — по скотским меркам совсем ещё несмышлёныш.
Перед другими Дацин выказывал лютый нрав, но с Цюньфэном преображался до узнаваемости. Словно понимая хозяйские слова, мул кротко ткнулся влажным пятачком носа в ладонь и тихо, доверительно зафыркал.
Цюньфэн похлопал его по шее:
— Нынче вечером получше тебя покормлю.
Завтра везти немало поклажи, да всё по горным тропам, так что скотину следовало напитать от пуза — не только свежей травой, но и отборной кукурузой.
Пока мужчины возились с подковами, Чуян не стал собирать сумы, а сразу пошел к поленнице — хотел наколоть дров для матушки Лю. Однако в сарае обнаружился завидный запас сухостойника, и гэер решил вместо этого наносить воды.
Своего колодца у семьи Лю не водилось. К счастью, горный ручей протекал совсем неподалеку. Поилки для скота на подворье не требовалось, поэтому полной водосборной кадки хватало дней на пять-шесть. Если наполнить её доверху, свекрови не придется самой таскать тяжести.
Хозяйские вёдра оказались слишком велики — полными Чуян их просто не поднимал. Приходилось наливать до половины, из-за чего до ручья и обратно требовалось сходить раз пять или шесть.
Дядя с Цюньфэном закончили быстро. Когда Чуян возвращался со второй ходкой, они уже убирали инструмент.
Заметив в руках мужа водоносное коромысло, юноша виновато объяснил:
— Я сейчас всё уложу! Просто побоялся, что у дяди мы задержимся, вот и решил наполнить кадку, чтобы а-няма потом не надрывалась.
Раньше Чуян полагал, будто до усадьбы дяди Сюя можно обернуться за день. И лишь нынче днем узнал: дорога туда неблизкая, в одну сторону добрых четыре шичэня пешего хода.
При эдакой дали за день точно не вернуться. Если придется застрять дня на два-три, дрова и вода в доме должны быть в избытке.
— И то верно, запасливый ты, — Цюньфэн без лишних слов перехватил дужку и аккуратно забрал вёдра. — Ступай в дом, сам доношу.
Второй дядя, стоявший под навесом, посмотрел на племянника и вдруг коротко хохотнул. Отчего тот смеется, Чуян так и не понял.
Цюньфэн, рослый и сильный, носил вёдра до краев. Хватило двух ходок, чтобы кадка заполнилась, но для верности он сходил к ручью еще раз.
Сам он не бывал у дяди Сюя уже пару лет и опасался, что гостеприимный родственник просто так их не отпустит. Если застрянут, матушке не придется таскать воду самой.
Вернувшись с последней ходкой, Цюньфэн хмурился. Чуян, который уже почти перестал его побаиваться, тихо поинтересовался, в чем дело.
Цюньфэн бросил раздраженный взгляд в сторону деревни и буркнул:
— Да опять столкнулся с брехливой собакой.
Опять ругается...
После раздела имущества семья Лю жила скромнее прежнего, однако всё одно богаче большинства сельчан. Кабы не усадьба Второго дяди, их хозяйство по сей день оставалось бы самым зажиточным в округе.
Но иным людям чужое благополучие — словно кость в горле.
Возле ручья Цюньфэну попалась на глаза младшая тётушка. Увидев, что племянник сам таскает воду, она не упустила случая отпустить пару ядовитых шпилек — мол, кончилась барская жизнь, теперь всё своими руками делать приходится.
Цюньфэн прекрасно понимал причину её злорадства, но про себя решил: пускай потешешит спесь. Если ей не терпится портить родственные отношения, у него найдется немало способов прижать её к ногтю.
Взглянув в сторону родовых полей, Цюньфэн прикинул: прошло уже два дня, народу там занято много. Еще день-другой — и межи будут окончательно укреплены. Вот тогда-то и начнется самое интересное.
Вечером вернулась матушка Лю. В руках она несла несколько стопок свежих лепёшек цыба, аккуратно завернутых в промасленную бумагу. Днем Цюньфэн накупил еще сладостей и печенья — свекровь собрала все гостинцы вместе, чтобы наутро ничего не забыть.
Стоял десятый месяц, дни заметно укоротились. К часу Собаки окончательно стемнело, а так как луна нынче была скупой, окрестности быстро утонули в непроглядной темени.
Раз стемнело, а для очага время еще не пришло, оставалось только вымыться да лечь спать. Матушка Лю вчера долго не могла уснуть, зато сегодня прилегла — и вмиг погрузилась в глубокий сон. Зато за тонкой перегородкой и Чуян, и Цюньфэн никак не могли сомкнуть глаз.
Цюньфэн крутил в голове хозяйственные дела, а Чуян просто нервничал по привычке: перед любой дальней дорогой его всегда донимала бессонница.
Почувствовав, что сосед не спит, они слово за слово разговорились в темноте. Говорил в основном Цюньфэн — рассказывал про уклад в домах дядей, а Чуян внимательно слушал.
Чуян и сам не заметил, как сонливость овладела им. Когда его ответы превратились в тихое сонное мычание, Цюньфэн замолчал. Он осторожно погладил юношу по плечу и шепнул:
— Спи. Завтра день будет тяжелым.
Ладонь слегка соскользнула ниже, сжала худенькое предплечье. Четыре шичэня по горам... Цюньфэн с сомнением подумал: выдержат ли эти хрупкие ручки да ножки такую дорожную страсть, не заплачет ли с непривычки?
Чуян ощутил легкое прикосновение к руке, но даже не шелохнулся. Ему казалось, что сквозь дрему доносится ласковый голос, и он пробормотал полусонно:
— Угу...
И тут же провалился в глубокий безмятежный сон до самого рассвета.
На следующий день Цюньфэн поднялся с первыми петухами и тут же растолкал Чуяна. Осенью дни короткие, а путь неблизкий — выходить следовало до зари, иначе к ночи до дядиного подворья не добраться.
Когда его растормошили, Чуян первым делом глянул на окно. За окном стояла непроглядная тьма, рань была несусветная, однако гэер послушно сел на постели. Зевая, он принялся одеваться, а когда окончательно стряхнул с себя остатки сна, вдруг невольно изумился.
Глядя на то, как споро собирается Цюньфэн, Чуян никак не мог понять: неужто барчуку тоже приходится вставать в такую рань? Да ещё и без единого слова ропота, точно делал это всю жизнь!
Впрочем, изумляться было некогда. Матушка Лю встала еще раньше — в горнице уже пахло горячей едой, свекровь звала их к столу.
Поскольку перед дорогой требовалось плотно заправиться, она с самого утра сварганила сытный обед: наварила рису да нажарила мяса. Вдобавок напекла в дорогу пресных лепешек и нарезала вяленых мясных полосок.
У Цюньфэна, как у человека бывалого, имелся собственный вместительный бурдюк для воды. Матушка Лю знала, что по пути встретится немало чистых горных источников, так что воды им обоим хватит с лихвой до следующего ключа, и ничего лишнего давать не стала.
Быстро поев, они вышли во двор — небо на востоке едва наметилось серым. Цюньфэн вывел мула, напоил его и принялся увязывать кладь.
Поклажи набралось много, поэтому поверх спины Дацина сперва уложили деревянное седло, а по бокам прикрепили плетеные из бамбуковых дранок короба. Со специальным седлом скотине было не так больно натирать спину, да и вещи из плетёнок не выпадали. В хозяйстве Лю хранилось несколько таких парных коробов разного размера.
За плечи Цюньфэн закинул небольшой заплечный короб — туда положили лепешки, мясо и бурдюк, чтобы при необходимости можно было перекусить на ходу.
На прощание матушка Лю еще раз наставила их: не гнать во весь опор, при усталости делать привалы. Вышли рано — стало быть, засветло обязательно доберутся.
— Мы всё помним, а-няма, не изводься.
— Матушка, мы пошли.
Усадьба дяди Сюя располагалась на высокой горе к юго-востоку от деревни. Выйдя за околицу, они пошли на юг. Первые версты дорога шла ровная, но минут через пятнадцать начался подъем, и уклоны пошли круче.
Тропа уходила вверх. Чем выше они поднимались, тем реже встречались фанзы. Еще через четверть часа они вышли на широкий, вымощенный камнем тракт. Оказавшись на ровной дороге, Чуян услышал, как Цюньфэн с облегчением перевел дух, и заметил, как разгладились морщинки на его лбу.
— Отсель дорога пойдет широкая да ровная. Минут через сорок будет деревенька — единственный поселок на всем пути. А вот за ним уже поднимемся в самые горы, тропа пойдет петлять, там-то ноги и загудят, — принялся загодя готовить его Цюньфэн.
Ни крутых подъемов, ни длинной дороги Чуян не боялся. Он обернулся к идущему следом мужу, улыбнулся и качнул головой — мол, выдержу, не из боязливых.
Увидев эту светлую улыбку, Цюньфэн тоже невольно усмехнулся, хотя в его взгляде проскользнуло нечто хитрое.
В десятом месяце диких цветов вдоль дорог почти не осталось. Лишь кое-где желтели медовые головки диких хризантем да белели пушистые корзинки одуванчиков. Зато заросли камыша по обочинам вовсю колосились серебристыми метелками.
Налетит легкий осенний ветерок — и камышовые султаны принимаются кланяться, радуя глаз. Глядя на эту красоту, Чуян и сам не заметил, как у него поднялось настроение: он даже напевал под нос какую-то деревенскую песенку, помахивая головой.
Воздух в горах стоял чистый, звонкий, дыхание перехватывало от свежести. Чуян шел впереди и на ходу сорвал несколько бутонов диких хризантем. Вскоре в его руке красовался пестрый букетик из розово-белых соцветий и пары пышных стеблей камыша.
Глядя на его беспечную походку, Цюньфэн устремил взгляд вдаль. Как говорят в народе: видит глаз гору, да нога отсохнет, пока дойдешь. Даже отсюда дядина вершина еще толком не проглядывала — топать им предстояло еще долго.
Широкий тракт вел почти без подъемов, так что эти сорок минут пролетели легко и незаметно.
Дойдя до упомянутого поселка, Цюньфэн попросил Чуяна обождать у дороги, а сам привычно свернул во двор одной из фанз. Через пару минут он вернулся с корзиной, полной сочных красных слив.
— На, поешь, сладкие, — Цюньфэн протянул ему корзинку и слегка пригнулся, показывая, чтобы Чуян взял пару ягод, а остальное поставил ему в заплечную корзину.
Чуян, у которого руки были свободны, не стал перекладывать поклажу.
— Я сам понесу.
Корзина весила немного, и Цюньфэн спорить не стал:
— Ладно. Устанешь — переставишь ко мне.
— Хорошо, — бойко отозвался юноша.
Он и не подозревал, что на тяжелой дороге даже полуфунтовая корзинка со временем начинает казаться пудовой гирей.
За деревней дорога заметно сузилась, а вскоре ровная гладь сменилась крутым серпантином, ползущим вкручу — ровно так, как и предупреждал Цюньфэн.
Подъем забирал все силы. Минут через тридцать Чуян заметно убавил шаг. На крутых поворотах он то и дело хватался свободной рукой за кусты и выступающие камни, помогая себе идти.
Заметив его усталость, Цюньфэн остановился сам и натянул поводья — давая передохнуть и юноше, и мулу.
На время переходов на морду скотины надевали плетеный намордник, чтобы та не отвлекалась на сочную траву у обочины.
Цюньфэн снял намордник с Дацина и протянул руку к корзине со сливами. Чуян на миг замешкался, но все же качнул головой:
— Я в порядке.
Потом сам достал горсть слив и поделился с мужем — если немного съесть, нести станет легче.
Цюньфэн не стал настаивать на своем, просто забрал горсть плодов.
После короткой передышки они снова двинулись в путь. На этот раз Чуяну было уже не до любования пейзажами. Перед глазами мелькали только камни под ногами да бессчетные горные гряды, выраставшие одна за другой. Он настойчиво думал: неужто усадьба дяди находится в самой глуши, куда и птица не каждый день долетает?
Серпантин изматывал душу. Преодолев еще один гребень, Чуян начал всё чаще оглядываться назад. Цюньфэн всё понял без слов: он снова чуть накренил спину, и на сей раз Чуян, закусив губу и слегка смущаясь, молча переставил корзину со сливами в его заплечный короб.
Освободив руки, он смог цепляться за придорожную поросль обеими ладонями, и шаг его снова стал чуть шибче.
Прошло добрых два шичэня. Чуян выбился из сил окончательно. Мечта о привале сорвалась с губ сама собой — он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на мужа молящим взглядом:
— Скоро придем?..
За свою жизнь гэер никогда не выезжал дальше уездного городка. До их волостного центра от деревни было от силы полшичэня ходу, а тут они шагали уже четыре часа подряд, да всё вверх да вверх!
— Давай ещё немного пройдем, — Цюньфэн привязал поводья к торчащему валуну, достал из переметной сумы мешочек с кукурузным зерном и высыпал половину прямо на плоский камень.
— Ты и для мула еду взял? — на усталом лице Чуяна мелькнуло искреннее удивление.
Кто же балует скотину зерном на дороге, когда кругом полно бесплатной травы?
— Человеку нужен добрый кусок, чтоб сила была, а скотине — и подавно. Ешь, Дацин, нынче ты молодец, — Цюньфэн похлопал мула по загривку, после чего опустился на траву и протянул Чуяну бурдюк. — Отпей водицы. Токмо не захлебывайся, помаленьку, чтоб горло промочить.
Чуян сделал пару мелких глотков и вернул бурдюк. Цюньфэн припал к горлышку и жадно сделал несколько глубоких глотков.
Юноша прислонился спиной к поросшему мхом валуну. Взгляд его скользнул по пожелтевшей траве, осыпавшимся листьям и замер на кукурузных зернах, которые аппетитно хрумал мул. Чуян украдкой посмотрел на стоящего рядом мужчину.
Он еще никогда не встречал человека, который так заботился бы даже о бессловесной твари. Он истинно добрый человек. Раз он к скотине так милосерден, то, что бы ни случилось в будущем, поднимать руку на мужа он точно не станет.
Отдохнув, они снова отправились в дорогу. Глядя на бесконечный серпантин, Чуян мог лишь тяжело вздыхать.
Шаги становились всё тяжелее. Прошел ещё час. Ноги налились свинцом, ступни едва отрывались от земли. Ему казалось, будто они шагают уже целые сутки, но почему же солнце все еще стоит так высоко? Чай, только час Овцы миновал?
— Скоро дядина усадьба?.. — Чуян шмыгнул носом, в его голосе прозвучала беспросветная усталость. Он окончательно встал как вкопанный.
— Еще каплю пройдем. Там впереди горный ключ есть. Умоемся холодной водой — сразу полегчает, — Цюньфэн и сам устал, но он привык к дальним переходам и держался стойко.
Чуян от усталости плохо соображал. Услышав про «ещё каплю», он подумал, будто до усадьбы рукой подать, радостно встрепенулся, но, дослушав про ключ, снова опустил плечи.
Видя, что парень выдохся подчистую, Цюньфэн глянул на небо. Время еще терпит, на источнике можно будет отдохнуть подольше.
Напившись студеной воды и наполнив бурдюк, Цюньфэн умылся. Горный ключ, выбивавшийся из-под скалы, приятно обжег лицо холодом, мгновенно смахнув дорожную одурь.
— Чуян, иди умойся, легче станет.
Вокруг ключа лежали гладкие валуны, отшлифованные ногами путников за много лет.
Цюньфэн отошел на траву, достал вяленое мясо и принялся жевать, не спуская глаз с юноши.
Чуян зачерпнул ладонью прозрачной воды, припал губами — вода, бьющая из недр земли, была куда вкуснее и свежее той, что застоялась в бурдюке. Сделав несколько глотков, он ополоснул лицо и опустился на траву рядом с Цюньфэном.
— На, поешь, — Цюньфэн протянул ему полоску сушеной свинины.
Чуян принялся медленно жевать мясо, глядя перед собой на уходящую вдаль тропу. В эту минуту ему казалось, что и свекровь, и муж его попросту обманули: до дяди придется шагать не пару часов, а весь день до самой ночи.
— Муж, я так устал... — пробормотал Чуян себе под нос, откусывая кусочек. Он был до того измотан, что даже не сразу понял, какие слова слетели с его языка.
Цюньфэн, чесавший за ухом мула и жующий мясо, так и замер на месте.
Если память ему не изменяет, этот парень до сих пор вообще избегал обращаться к нему напрямую — ни по имени не звал, ни мужем не величал. Глядя на его отрешенный, утомленный вид, Цюньфэн вдруг с улыбкой понял: оказывается, про себя тот давно уже зовет его именно так.
— Отдохни немного. Прикрой глаза да покемарь минут пятнадцать, я потом тебя окликну, — Цюньфэн доел мясо, подошел к мулу, снял со спины накидку, вернулся к Чуяну и похлопал себя по бедру. — Ложись, время еще есть, отдохни.
Чуян и впрямь обессилел настолько, что отказываться не стал. Послушно кивнув, он прилег:
— Тогда, муж, ты обязательно меня разбуди.
Глядя на парня, доверчиво прижавшегося головой к его колену, Цюньфэн тихонько ухмыльнулся:
«А ведь как ладно выходит, когда захочет! Отчего же прежде молчал?»
Вернутся домой — надо будет обязательно поговорить с ним насчет обращений. Это «муж» звучало чертовски приятно, да и по имени звать — тоже ладно, его матушка со Второй тетушкой всегда звали своих мужей по имени.
Цюньфэн шептался про себя, полагая, что парень уже крепко спит. Однако Чуян вовсе не спал — у него просто не было сил шевельнуть языком.
Слово «муж» сорвалось с губ неосознанно, но едва произнеся его, Чуян испугался собственной дерзости. Зато теперь, слыша мягкий шорох голоса Цюньфэна, он окончательно успокоился.
Оказывается, можно звать его и мужем, и по имени.