Лю Цюньфэн велел созвать батраков не просто так: у него созрел замысел — рискованный, но способный сберечь немалые средства.
Земли на холмах тянулись на много ли вокруг, и работничих рук требовалось соразмерно. Каждому батраку полагалось по два цзяня серебра в месяц — за год выходила кругленькая сумма, более сотни лянов! А ведь урожая хозяин еще и в глаза не видел, но уже выложил из собственного кармана свыше десятка лянов.
Когда намедни те несколько семейств устроили скандал прямо у ворот, в его голове окреп иной замысел.
Сейчас двор семьи Сюй ломился от народа: людская толпа выплеснулась далеко за ограду, заполнив всю улицу. Большинство, разумеется, сбежалось ради зевак и сплетен, да и батраки Цюньфэна еще не собрались в полном составе — подтягивались поодиночке да стайками.
Тех же, кто успел прийти, составляли в основном жители окрестных деревушек. Узнав, из-за чего разгорелся сыр-бор, они принялись было заступаться за смутьянов, моля простить их. Однако Лю Цюньфэн не проронил в ответ ни слова, храня холодное молчание. Лишь когда подтянулась основная часть работничков, он во всеуслышание отрезал: батраки ему больше не нужны. Ни единый человек.
— Цюньфэн! Ты о чем гуторишь?! — заволновался старший дядя Сюй. Столько земли на руках — как же без работных людей-то?!
И не один дядя растерялся — все родичи из рода Сюй побледнели, а уж среди батраков и вовсе поднялся ропот.
Многие из собравшихся пришли лишь поглазеть, однако часть нанятых работников приходилась смутьянам близкой или дальней родней. Еще минуту назад они замолвили слово за своих, а теперь, оказавшись перед угрозой лишиться собственного куска хлеба, мигом забыли о сострадании и прониклись жгучей злобой к виновникам заварухи.
— Вот уж воистину вредители, эти Му да Лю! Едва сыскали хорошее место, так не хотели работать — сидели бы дома! А теперь что? Всех из-за них по миру пустят!
Пока одни в панике кляли судьбу, другие — посметливее — не спешили суетиться. Они ждали, что Лю Цюньфэн скажет дальше. Не станет же он гноить столько земли без дела? Коли не хочет держать постоянных батраков, значит, решит раздать участки в аренду крестьянам?
И Лю Цюньфэн действительно намеревался нанять арендаторов. Вот только на сей раз никаких устных уговоров! Он твердо решил составить письменные договоры: когда на руках есть бумага с печатью и подписями, никакие мошенники не открутятся.
На равнинных полях рода Лю арендная плата взималась долей от урожая — пополам между хозяином и крестьянином. Но к здешним, горным жителям у Цюньфэна доверия не было. Делить урожай на паи он не собирался, предпочтя фиксированную плату с каждого му.
К примеру, взять тот же картофель. Его убирают дважды в год, и даже в худший сезон один му дает не меньше двух тысяч цзиней. А значит, если на участке сажают картошку, Цюньфэн востребует ровно две тысячи цзиней с каждого му за год. Засеешь десять му — вынь да положь двадцать тысяч цзиней!
— Картофель дает богатый урожай, — громко разнеслось над двором его спокойное пояснение. — С прочими культурами — соей, гречихой или белой фасолью — норма, само собой, будет иной. Для каждого вида я установлю твердую норму в зависимости от урожайности, так что не опасайтесь лишнего.
Цюньфэн прекрасно понимал: на фиксированный оброк согласятся лишь работящие крестьяне. Ведь все, что вырастет сверх установленной нормы, останется у них. Чем усерднее гнешь спину, тем богаче твой собственный амбар.
Но на свете хватает и лодырей. Засеет такой нерадивый хозяин поле — а по осени урожая едва хватит, чтобы покрыть арендную плату, сам останется ни с чем. Подобным лентяям подавай исключительно долевую аренду: как бы скверно они ни работали, свою пайку все равно урвут.
С тех пор как Цюньфэн столкнулся на холмах с местными прохвостами, мысль о том, как правильно распорядиться землей, не давала ему покоя. Минувшей ночью он и сомкнуть глаз не смог, взвешивая все «за» и «против». Замысел вызрел давно, но Цюньфэн сомневался... Покуда незваные гости своими воплями не поставили в этом деле жирную точку.
Коли решение принято и порядок действий выверен, дело спорится быстро.
Лю Цюньфэн не стал развозить пустых разговоров и объявил: кто желает взять землю в аренду — пусть становится в очередь, называет имя и число желаемых му. Затем он составит арендные грамоты, обе стороны приложат отпечатки пальцев и подписи, а дальше все пойдет строго по букве договора.
Услышав, что постоянных батраков больше не будет, народ хлынул со двора. Убрались восвояси и недавние смутьяны.
Отойдя на безопасное расстояние, бузотеры оглянулись на горстку из десятка с небольшим человек, оставшихся во дворе Сюев, и злорадно оскалились. Им казалось, будто Лю Цюньфэн сам себя загнал в ловушку: экую уйму земли этим бедолагам ни за что не обработать! Посмотрим, мол, как этот барчук забегает, когда поля заразой и бурьяном пойдут.
То, над чем злорадствовали выгнанные смутьяны, повергло родичей Сюй в глубокое уныние. Но ни старший дядя, ни прочие родные даже не подозревали: Цюньфэн предвидел такой оборот. Более того, подобный расклад был ему лишь на руку!
Он давным-давно все рассчитал. Сдавать землю арендаторам — самый надежный, но при этом наименее прибыльный для хозяина путь. Нанимать постоянных батраков — чуть выгоднее. А вот самый лакомый кусок достается тому, кто обходится вовсе без тех и других, нанимая исключительно подёнщиков.
На вспашку, сев, прополку и уборку урожая можно созывать людей со стороны на сосчитанные дни, а в остальное время платить лишь паре сторожей за досмотр — лишь бы местные не вредили на полях.
Впрочем, в самом прибыльном деле и риска больше всего. Чужая душа — темный лес, и кто поручится, что ночной порой к поспевающим хлебам не проберется вор?
«Коли найдутся дерзкие — что ж, сами напросились. Срублю голову одной курице — прочим обезьянам в назидание». Законы империи Янь карали татьбу с особой жестокостью: суровее всего наказывали за взлом жилья, а следом за ним шло воровство зерна с полей.
В груди Цюньфэна все еще кипела злоба, и он был готов поставить на кон целый годовой урожай. Затаив дыхание, он даже втайне поджидал, когда же кто-нибудь посягнет на его добро — вот тогда он упечет вора прямиком в судейскую управу на расправу!
Дядья о его помыслах и понятия не имели, а оттого не могли и отговорить. Им оставалось лишь сокрушенно наблюдать, как племянник улаживает дело с десятком крестьянских семей, бросая остальные две сотни му земли без всякого досмотра.
* * *
— Эх, парень... Неужто гордыня дороже серебра? Нельзя ж из-за упрямства самому себе петлю на шею затягивать, — вздохнул старший дядя Сюй, присаживаясь к очагу. Он затянулся из длинной трубки, и сизый дымок, вившийся из мундштука, казался зримым воплощением его невеселых дум.
Лю Цюньфэн же, напротив, был спокоен: он со смешком разгнал пальцами сизую струйку и тепло улыбнулся тревожившимся родным. Не желая более возвращаться к разговорам о полях, он заговорил о тракте, что прокладывали от деревни Лю к угодьям семьи Сюй.
— Когда я ехал сюда, на многих участках дорогу уже наметили. Стоит только подорвать валуны, перегораживающие путь, как проезжая часть станет широкой — аккурат для конной повозки. За камень не бойтесь: коль за дело взялась казна, пороху хватит на любую скалу. Какую хочешь глыбу в крошку расшибет! Попомните мое слово, к весне проезд откроют.
Цюньфэн прекрасно понимал, отчего здешние мужики столь дерзки: глушь, до уездного центра ехать да ехать. Недаром говорят: «Высоко небо, далеко император» — здешним местным заправилам никто не указ. Но едва проложат дорогу — все изменится.
— Недолго этой глухомани дикарствовать! Начнут сновать деревенские с равнины, зачастят стражники из управы. А коли кто из здешних мироедов возомнит, будто может вить из меня веревки, — быстро локти укусит! Под солнцем нет земли, что не принадлежала бы государю. Так что, дядя, не изводите себя. Я все рассчитал и своего не упущу!
Изначально Цюньфэн не собирался делиться своими планами раньше времени, но, видя искреннюю тревогу дядьев, решил откровенно все открыть, чтобы успокоить родных.
— Фэн-эр... А не завел ли ты, часом, крепких связей в управе? — подал голос дедушка Сюй.
Домочадцев точно осенило! Ну конечно! Их Цюньфэн знается с уездными чинами! Кабы не это — разве стали бы строить дорогу да разрешать сбор лакового сока?
Слова Цюньфэна и замечание старика наконец утихомирили страхи семьи Сюй.
В последующие дни Лю Цюньфэн погрузился в хлопоты. Составление арендных грамот потребовало немало труда. Он съездил в городок Хайтан и за небольшое вознаграждение приложил к документам официальную печать волостного начальника. Цюньфэн был твердо убежден: бумага с гербовым оттиском живо умерит пыл любых смутьянов.
Скупая горные земли, Лю Цюньфэн преследовал одну цель — собрать урожай. Потому в договоры с арендаторами он включил особое условие: излишки выращенного зерна и овощей крестьяне обязаны продавать ему в первую очередь.
Пусть на скупку оставшейся картошки у скупщиков упрячется монета, зато с двухсот му он без гроша затрат на уход получит половину урожая как арендную плату, а остаток перекупит по ходовой рыночной цене Хайтана. Куда ни кинь — везде чистая выгода!
Батраки, правда, устроили мятеж, а кто-то даже пытался распустить руки, но Лю Цюньфэн не только не пострадал, а вышел из стычки с немалым кушом.
Расходы на наемную силу мигом сократились едва ли не на сотню лянов в год. Деньги оглушительные! К тому же произошедшее послужит добрым уроком оставшимся арендаторам и подёнщикам: хозяин Лю — не из тех, с кого можно вить веревки, и жалованье за дармовщину не платит. Хочешь монету — трудись в пот лица и знай свое место.
Намедни вся округа сбежалась к дому Сюй поглазеть на скандал, а уже на следующий день сам Цюньфэн стал свидетелем отменной потехи.
Девку, что смела обидеть его гэера, родной отец едва не забил до полусмерти. А дело было так: прислали к ней сватов, а эта заноза взяла да пробила свату голову! Отец мало того что остался без выкупа за невесту, так еще и выложил кучу денег лекарю на снадобья. Кабы не надежда сбыть дочку с рук попозже, старик зашиб бы ее на месте.
Хлопоты на холмах затянулись на целую декаду. Однако закончив дела, Цюньфэн не спешил возвращаться домой — решил прогуляться в глухую чащу.
Зима выдалась снежная, сугробы в лесу стояли по колено. Цюньфэн надеялся раздобыть пару-тройку фазанов, а если повезет — выкопать корешок женьшеня. Бабушка совсем состарилась; кабы целебный корень добыть да отварить для старой госпожи, глядишь, и до ста лет дожила бы!
Вдали от дома Лю Цюньфэн более всего беспокоился о бабушке да тосковал по своему гэеру. И меньше всего опасался за матушку. А меж тем именно ей в эти дни приходилось солоно.
В тот день, едва услышав, что Линьцзы занемог, матушка Лю, не дожидаясь просьб мужа, бросилась собирать узел.
Прежде Лю Цюньфэн наотрез запретил пускать на порог семью старшего брата. Сюй Миньфэн тяжело переживала ту ссору, полагая, будто сын и впрямь вознамерился отречься от племянника. Раз мальчику нельзя приехать в родной дом на поправку, она решила навестить его сама.
Всю дорогу до уездного города матушка Лю изнывала от тревоги, непрестанно пытая супруга: чем заболел Линьцзы, да как это случилось? Но Лю Шиминь лишь мямлил нечто невнятное. Сюй Миньфэн втайне плакала, кляня мужа за черствость: дескать, совсем на внука наплевать, коль ничего толком сказать не может!
Она и помыслить не могла, что Шиминь путался вовсе не от незнания, а оттого, что Линьцзы был здоров как бык!
Сказка про болезнь внука оказалась лишь предлогом. Лю Шиминь вернулся в деревню потому, что его наложница Линь Роу понесла. Первые месяцы тяжести давались ей трудно: бедняжку тошнило от любого куска, а слуги не умели угодить госпоже. Помятуя о пророчестве предсказателя, Шиминь дрожал над будущим отпрыском и от беспокойства сам потерял сон и аппетит.
Промучившись несколько дней, Лю Шиминь вспомнил, что его законная жена Сюй Миньфэн вырастила собственных детей, прихаживала за беременными золовками да принимала роды у невестки. Кому, как не ей, знать все тонкости ухода за беременной? Вот он и кинулся в деревню за супругой.
Когда обман вскрылся, матушка Лю оказалась в ловушке. Она порывалась немедленно уехать обратно, но Лю Шиминь остудил ее пыл:
— Хочешь уйти? Пожалуйста! Я сам отвезу тебя в деревню и расскажу матери, что ты ни в грош не ставишь плод рода Лю и вознамерилась сжить младенца со свету!
Сюй Миньфэн давно махнула рукой на супруга — еще тогда, когда он вопреки всему привел в дом наложницу. Мечтала лишь об одном: жить порознь и не мозолить друг другу глаза. Но какой норов у свекрови, знала отлично.
Кабы старая госпожа проведала о беременности Линь Роу, ее бы ничуть не заботили обиды невестки — немедленно приказала бы ухаживать за наложницей.
Не желая навлекать гнев свекрови, Сюй Миньфэн покорилась судьбе. Однако молодая наложница оказалась чрезвычайно капризной: ни одно блюдо ей не нравилось, днем покоя не давала, а по ночам и подавно изводила прихотями, так что бедная женщина совсем лишилась сна.
— Сестрица, невмоготу мне... Ферментированный рисовый отвар слишком сладкий. Свари, пожалуйста, еще пиалу, только сахару клади поменьше. Прости за беспокойство, — жаловалась Линь Роу, полулежа на перине. С припухшими красными глазами и ладонью у рта она выглядела истинной страдалицей.
Матушка Лю помнила, как вторая тетушка, нося под сердцем Чуньфэна, томилась точно так же: любой кусок выходил наружу. Ничего не заподозрив, Сюй Миньфэн лишь тихо вздохнула и отправилась на кухню.
Возвращаясь с новой пиалой, она у самой двери услышала голос старшей невестки, Ли Фан. Только хотела окликнуть слуг, чтобы отворили, как доносившиеся из комнаты слова заставили ее обомлеть.
— Отлично придумано, матушка! — угодничала Ли Фан. — Коли несладко — можно сахару подсыпать, а коли приторно — моя дуреха-свекровь до воды никогда не додумается, сразу побежит новую порцию варить!
Едва Линь Роу понесла, Ли Фан тут же переменила тон и стала величать наложницу «второй матушкой». Линь Роу всякий раз расплывалась в довольной улыбке от такого почтения.
У Сюй Миньфэн земля ушла из-под ног. В голове не укладывалось, за что невестка так люто ненавидит ее и глумится над ней! А меж тем из-за двери донесся кроткий голосок Линь Роу:
— Молодая госпожа, а не грех ли это? Я ведь всего лишь наложница, как смею принимать услуги от законной супруги?
— Отчего же нет? — отрезала Ли Фан без тени сомнения. — Она за мной, невесткой, хребет гнула! Вы — женщина свекра, отчего бы ей и вам не прислужить?
— Хватит! — Сюй Миньфэн со всей силы пинула дверь ногой. Забыв о всяком приличии, она грохнула пиалу об пол — фарфор разлетелся на мелкие осколки. — Ли Фан! Ну ты... ну и тварь же ты!
Грудь Сюй Миньфэн высоко вздымалась от гнева. Смерив невестку испепеляющим взглядом, она развернулась к выходу — единственной ее мыслью было бежать обратно в деревню. Но не успела сделать и пары шагов по дворику, как сокрушительный удар в лицо сбил ее с ног.
Глаза женщины застилали слезы обиды, а острая боль от оплеухи заставила мир помутиться.
Придя в себя на холодной земле, Сюй Миньфэн подняла взор и увидела перед собой Лю Шиминя. Тот стоял над ней, пылая праведным гневом:
— Двуличная дрянь! Так-то ты печешься о моем неродившемся сыне?!
— Лю Шиминь... Я ухожу домой, — не став ни оправдываться, ни обвинять Ли Фан, матушка Лю поднялась с земли. Но едва выпрямилась, как муж вцепился в нее и поволок в комнату, заперев засов снаружи.
— Сиди и размышляй! Пока не образумишься да не вспомнишь о долге законной жены — ухаживать за Роу-эр и моим ребенком, на улицу не выйдешь!
Громовой голос Шиминя затих за дверью.
В наступившей тишине матушка Лю кое-как поднялась с пола и опустилась на край кровати.
«Долг законной жены...» — эхом отозвалось в ее разуме. Чего же она еще не исполнила? Она родила ему двоих сыновей, выхаживала его старую мать, гнула спину на семью старшего сына, качала на руках внука...
А нынче принуждена угождать его наложнице! Какой еще долг она задолжала этому дому?!
— Фэн-эр... Прости глупую мать, — прошептала она в пустоту.
В деревне Лю всякий знал: матушка Лю робка и безответна, обидеть ее может любой...
— Беда! Люди, скорей сюды! Госпожа в петле захлестнулась!
Служанка Сяо Хун прежде прислуживала старой госпоже, а потом ее отдали Линь Роу. С приездом Сюй Миньфэн девчонка часто работала бок о бок с матушкой Лю.
Ей нравилась эта кроткая, не имевшая и капли спеси женщина, и отчаянно жаль было хозяйку, которую родня ни во что не ставила.
Слыша, как измываются над госпожой, Сяо Хун пришла утешить бедняжку. Но отворив дверь, обомлела.