Рябой Чжоу и Ло Цун — двое местных оболтусов — не успели дождаться прихода Второго дяди с тётушкой: арендаторы семьи Лю скрутили их и всыпали как следует. Лоботрясы пытались огрызаться, да куда там двум десяткам лет сопляков против мужиков, всю жизнь гнувших спину на тяжелой работе? В руках бывалых работников их потуги выглядели беспомощным трепыханием пойманных курей — ни малейшего толку.
У Второго дяди с женой остался при себе лишь один ребёнок, так что в Чуньфэне они души не чаяли. Послышался отчаянный крик сына — и они тут же примчались; за ними поспешила и Матушка Лю.
Большинство знало Второго дядю как человека кроткого и мягкого, отродясь не набиравшего в рот гнева. Послушав суматошные объяснения Чуньфэна, тот молча шагнул к обидчикам и со всего размаха влепил каждому по сокрушительному пинку. Они с воплями повалились на землю, скрючившись от боли и схватившись за животы.
— Ещё раз хоть пальцем дерзнёте перед моим Чуньфэном — ноги переломаю! — рявкнул Второй дядя.
Когда он хмурил брови, вид у него становился действительно устрашающий. Матушка Лю аж застыла в изумлении: сколько лет прожила в семье Лю, а чтобы свояк так люто свирепствовал — видала от силы пару раз.
Раздав тумаков и выгнав негодяев прочь, Второй дядя поблагодарил батраков. А когда они уже всей семьёй возвращались домой, пришла очередь Чэнь Чуяна слушать искреннюю родительскую признательность. При чужих пробирать книксены не требовалось — свои люди, одна семья. Но наедине отец считал обязательным высказать благодарность: Чуян и сам ведь хрупкий гэер, а не побоялся заступиться за Чуньфэна перед двумя рослыми мужиками. Тут отвага нужна нешуточная.
— Да за что благодарить-то, все ж свои, — отозвалась Матушка Лю. В душе у неё перемешались гордость и тревога: с одной стороны, боязно, как бы её сноха не пострадала в драке, с другой — Чуньфэна она искренне любила и поступком Чуяна гордилась.
Подхватив слова свекрови, Чэнь Чуян с улыбкой добавил, что Чуньфэн ему как младший брат, а за младших старшие всегда в ответе.
День выдался дивно суматошным. Стоило им дойти до ворот и вознамериться разойтись по комнатам да приняться за стряпню, как на широкой дороге возле дома выросли фигуры. К ним нанято шествовала Бабушка Цзянь, волоча за руку маленького внука, а замыкал шествие мрачнее тучи Хэйва.
Едва увидав эту знакомую картину, Матушка Лю внутренне охнула. Так и есть — пришла жаловаться!
— Невестка Лю, ты только глянь на моего внучка! До чего его твой Хэйва избил! Посмотри, синяк под глазом каков! А ему завтра за книги садиться, иероглифы писать. Как с таким глазом учиться-то? А губы? Вся пасть разбухла, кровь только-только уняли! Чем ему с такими губами есть? А коли есть не сможет, откуда силы на учение берутся?!
Бабушка Цзянь с пеной у рта тыкала пальцем в распухшую физиономию внука. Матушке Лю от таких обвинений стало было неловко, да Хэйва спускать навета не собирался и тут же выкрикнул:
— Тётушка, не я первый начал! Они сами на меня напали!
— А ты первый обзываться стал! — заскулил в ответ восьмилетний Цзянь Дабао. Крепенький, коренастый мальчишка дерзко всхлипывал, зажимая ладонью разбитый рот.
Матушка Лю перевела строгий взгляд на Хэйва. Тот ничуть не смутился и запальчиво возразил:
— Да потому что они моего брата помоями обливали! Орали, будто брат мой — мироед и помещик клятый! Желали ему, чтоб он на ровном месте спотыкался, водой давился, да ещё каркали, мол, у него сыновья без пиписек рождаться будут!
Мальчишки сцепились снова, и Хэйва уже сжимал кулаки, готовясь прибавить обидчику. Однако из этой перепалки взрослым стало ясно всё от начала до конца, и смыв с себя неловкость, Матушка Лю помрачнела.
Она больше не видела за Хэйва никакой вины. Окинув бабку с внуком ледяным взглядом, она отрезала:
— Бабушка Цзянь, чем это мой Цюньфэн так перед твоим внуком провинился, что тот его последними словами клянет? Хэйва за брата заступился, и всё правильно сделал! К тому же твой сопляк не один был — они оравой на одного нашего мальчишку навалились! Коли хочешь по совести разобраться — давай по совести!
— Надо же, каков малец! Восемь лет, а изо рта одна ядовитая гниль льется. И кто же его так воспитать-то сподобился? — подала голос Вторая тётушка, подпирая дверной косяк.
Её ядовитый, язвительный тон заставил старуху Цзянь проглотить готовое возражение. Дочь и младший сын старухи арендовали земли у Второго дома семьи Лю, так что ссориться с хозяевами ей было никак нельзя.
А ведь Бабушка Цзянь прибежала сюда со слепой яростью, даже не удосужившись расспросить внука обо всех подробностях — думала, дикарь Хэйва ни за что обидел маленького. А оказалось, внучек сам распустил свой грязный язык!
В душе она уже тысячу раз пожалела о приходе, да только прожитые года не позволяли признать правоту соседей. Не обронив ни слова извинений, бабка дернула ревущего мальчишку за руку и поплелась прочь.
Едва они скрылись за поворотом, Матушка Лю и Вторая тётушка переглянулись и хохотнули. А уж когда со стороны дома семьи Ло донеслись громкие вопли Цзянь Дабао, получающего от бабки затрещины, деверки и вовсе зашлись искренним смехом.
— Хэйва, досталось тебе сегодня, бедняжка. Запомни: если кто еще обидит — сразу иди ко мне. Я за тебя быстро уши оборву! — подобно мужу, Вторая тётушка спуску никому не давала, оттого некогда и сцепилась с Бабушкой Лю так, что до сих пор мира не было.
Хэйва жизнерадостно оскалился и закивал. Матушка Лю велела мальчику идти в дом вместе с Чэнь Чуяном, а сама собралась к Старшей тётушке.
— Свояченица, давай вместе прогуляемся, мне как раз к Чжоу надо сходить, — подхватила Вторая тётушка.
Обе женщины собирались приготовить ужин, но после перепалки с соседями отправились в глубь деревни. Матушка Лю шла просить Дядю Чжана сработать лестницу для дома, а Вторая тётушка намылилась пропечь бока семье Чжоу. У сироты Ло Цуна родителей не имелось — спросить было не с кого, а вот у Рябого Чжоу отец с матерью здравствовали, так что за дурное воспитание сыночка им предстояло ответить по полной программе.
Услышав про дом Чжоу, Чэнь Чуян сразу догадался, зачем туда направляется тётушка. Одно смущало: к чему подливать масла в огонь? Чуньфэн — гэер, репутация для него — не пустой звук. Раз уж приставал прогнали, зачем скандалить на всю деревню? Прослышат люди — поползут дурные слухи.
Чуян судил по меркам обычных гэеров, для которых лучшая доля — тихо замять неловкость. Ему и в голову не приходило, что Второй дядя с женой вовсе не собирались выдавать сына замуж. Они намеревались либо женить его, либо взять зятя в дом на правах приставного мужа.
Они не неволили Чуньфэна рукоделием да стряпней, а учили вести хозяйство, считать урожай и управлять землей. В будущем Лю Чуньфэну предстояло стать полновластным хозяином дома и вести дела с кучей мужиков. Если от пары сальных слов пасовать да в слезах прятаться — какой хозяин из него выйдет?
Очутившись у ворот Чжоу, Вторая тётушка без раскачки затянула сочную брань. А у дома Старшей тётушки кипело своё сражение: хозяйка стояла на пороге и с упоением кроила загривок Старшей невестке Цзянь!
— Ах ты душенька милосердная! Что ж ты сама эти шестьдесят медяков за бедняков не заплатишь, а?! Пойди да отдай семье Го их деньги! Эка святоша знай языком чесать! На словах-то всяк праведником вырядиться горазд!
Лю Ляньсян только-только спустилась с гор с вязанкой хвороста за спиной. Завидев у дома Цзянь толпу и услышав, как кумушки перемывают косточки её племяннику Лю Цюньфэну, она с ходу бросилась в бой. Сын её, Чжан Дунпин, плелся сзади с охапкой дров; он еле утащил расходившуюся мать домой, но та лишь сбросила ношу посреди двора и выскочила обратно на улицу продолжить баталию!
Подойдя ближе, Матушка Лю поняла, в чём дело: молва о том, как её сын выбивал долг у старика Го, облетела деревню, и теперь злоязычники выставляли Цюньфэна безжалостным мироедом, обижающим сирых и нищих.
Слушать грязь про сына кому приятно? Однако браниться Матушка Лю не умела, да и золовке не давала сцепляться. Затащив Лю Ляньсян в дом, она долго её успокаивала:
— Да плюнь ты на них! Калякают, мол, Цюньфэн мироед? Так и будем мироедами! Коли семейка Цзянь нас так презирает, вернусь домой — скажу свояченице, чтоб со следующего года они к нашим полям и на шаг не подступали!
Матушка Лю прекрасно понимала: невестка Цзянь распустила язык с досады за побитого отпрыска. Только ведь малец получил поделом аккурат потому, что наслушался дома родительской брани! Сами виноваты — нечего винить зеркало, коли рожа крива.
Однако Лю Ляньсян при всей своей язвительности имела мягкое сердце. Едва услыхав, что соседей хотят лишить земли, она тут же остыла и перевела разговор:
— Что у вас там стряслось-то?
— Да Цюньфэн дом перестраивать затеял. Вот и пришла просить твоего мужа присобить с лестницей.
— Вот и ладно! Пусть и Дунпин с ним пойдет, поднатореет. Отец его нынче мало плотничал, кроме пары табуреток ничего не сработал. Дунпину надобно набивать руку.
Плотницкое дело — наука тонкая: тут мало глазеть, надо самому до мозолей доходить. К счастью, Дядя Чжан был умелым мастером, так что сыну под его началом учиться было куда проще. А уж в доме родного дяди и вовсе оглядываться не придётся — учись не хочу. Лю Ляньсян повеселела и спросила:
— Когда начинать-то?
— Да когда твоему мужу удобно будет, торопиться некуда. Пусть не спеша учит Дунпина: освоит ремесло — без куска хлеба не останется.
Семья у золовки была небольшая: Чжан Дунпин ещё не женился, так что жили вчетвером. Младший дедушка и Дядя Чжан ушли по делам, дома оставались лишь мать с сыном.
Провожая Матушку Лю до ворот, Лю Ляньсян все же вступилась за обидчиков:
— Ты про землю-то не горячись. Невестка Цзянь — баба бедовая, земли кот наплакал, а на руках трое ртов. Ребятню жалко, недоедят — совсем не вырастут.
— Эх, ты... — вздохнула Матушка Лю. Она вечно поражалась золовке: на языке яд, а в душе оттаивает быстрее всех, едва от чужого горя повеет. Пришлось кивнуть. Поругались и хватит, а лишать людей пропитания и впрямь грех.
Вернувшись домой, Матушка Лю застала Хэйва за грамотой. Мальчик прилежно бубнил строки: от былой неотесанности не осталось и следа, он уже наполовину одолел «Канон трёх иероглифов». С удовольствием послушав чтение, она прошла на кухню, где Чэнь Чуян заправлял ужином, и велела приготовить яичный заварной крем, да яиц не жалеть.
Раз уж разбить побольше — значит, на всю семью. Чуян отсчитал пять яиц и, глядя на корзину, снова вспомнил про цыплят. «Завтра же отправлюсь на рынок в городок за птенцами, — решил он. — А то всё откладываю, так и до зимы не заведем».
Пока каждый занимался своим делом, подоспел ужин. Однако Лю Цюньфэн к столу так и не появился. Тётушка Сюй давно привыкла к отлукам сына, так что дожидаться его не стали и сели есть втроем.
Убрав посуду, Чэнь Чуян выдвинул ящичек со своими сбережениями и принялся пересчитывать медяки. От прежних денег, что выдавал муж, оставался ладный кусок, да от продажи плодов изюмного дерева перепало три сотни монеток. Итого набиралось едва ли не два ляна серебром!
«Прибыль больше трат — уже ладно!» — улыбнулся про себя Чуян. Заработаешь — отложишь. Вспомнив про заказ на вышивку, за который скоро выплатит деньги мастерская, он просветлел еще пуще: теперь удастся откладывать каждый месяц. За год глядишь — десятка полтора лянов скопится. Какая-никакая, а подмога семье.
* * *
Лю Цюньфэн вернулся, когда весь дом давным-давно погрузился в сон. Стараясь не шуметь, он наощупь пробрался к кровати. Полагая, что супруг уже почивает, Цюньфэн осторожно взялся за край одеяла, как вдруг вздрогнул от неожиданности.
— Чего околачивался до полуночи? Который час на дворе?
Матушка Лю не спала, поджидая сына, и сразу услышала его шаги. Чувствуя, как бережно и осторожно тот крадется к постели, она про себя усмехнулась: «Весь в деда пошел, точь-в-точь! Повезло же Чуяну с мужем».
Голос матери заставил Цюньфэна отшатнуться. На миг в темноте воцарилась глухая тишина. Матушка Лю лишь сейчас сообразила, что поменялась комнатами, а Цюньфэн осмысливал, куда попал.
— Матушка, я же просил не переезжать! Чуть душу от страха не отдал...
— Ишь какой пугливый сыскался! Тыщи лянов в долг брать не боится, а от матернего слова чуть не помёр! Ладно, ступай к себе, ждет тебя муж.
Матушка Лю с досадой выгнала его за дверь. В душе кипела тихая обида: «Надо же так в жизни не повезти! Три поколения мужчин в роду Лю, и двое — дед да сын — в своих супругах души не чают. И надо же было мне нарваться на единственного черствого истукана аккурат посередине!..»
Цюньфэн хотел было оправдаться, да матушка и слушать не стала. «Завтра же обрадую её хорошими вестями, — вздохнул он про себя, — а не то съест живьем, пока все долги не закрою».
А Чэнь Чуян и впрямь не спал. Обычно, когда Цюньфэн уезжал по делам далеко и ненадолго, Чуян укладывался вовремя, зная, что ждать бессмысленно. Но сегодня муж отправился лишь в городок и должен был вернуться до ночи, поэтому гэер беспокойно поджидал его.
Калитку во двор Чуян на засов затворять не стал, а входную дверь подпёр табуретом, рассчитывая подняться на любой шорох. И едва раздался скрип, шуршание шагов устремилось прямиком к их прежней спальне — а следом оттуда донеслись строгие матерние наставления.
Услышав перепалку в соседней комнате, Чуян накрылся одеялом с головой. Смех так и рвался наружу, но фыркнуть вслух он не смел.
— Чего развлёкся? — раздался над ухом шепот вошедшего мужа.
— Муж мой, да я вовсе и не смеюсь!
Чуян искренне удивился: он ведь даже не пикнул, как муж догадался?
Лю Цюньфэн спорить не стал. По сдавленным похихикиваниям под периной он прекрасно понял, что пташка прячется в гнезде. А раз уж птичка притаилась — самое время ловить!
Он в три счёта скинул одежду, скользнул под одеяло и сгреб супруга в охапку. Вот тут Чэнь Чуяну стало уже совсем не до смеха.