Лю Чуньфэн отличался пугливым нравом — по вечерам даже на шаг не смел выйти из дому один. Увидев, как тот сжался от страха при одном лишь упоминании кладбища, Вторая тётушка тихо вздохнула.
Конечно, для юного гэера робость — дело естественное, да только встречались и такие гэеры, что по статуре и упрямству ничем не уступали мужчинам. А её сын вырос нежным да изнеженным, ровно балованная дочка. С таким характером одна дорога — выйти замуж да стать кому-то добрым фуланом.
Пока всё семейство разговаривало во дворе, смеркающийся вечер неожиданно озарился ярким светом. Все подняли головы и замерли: край неба пылал багрово-золотым закатом. Пятицветное сияние разлилось по небосводу, окрашивая и заливая всю деревню мягкими красками.
— Какая красота! — пробормотал Чэнь Чуян. — Ткань такого цвета наверняка стоит целое состояние!
О чём бы он ни думал, все мысли сходились к делу: глядя на эти переливы, Чуян невольно представил, сколь дорого обошёлся бы подобный отрез, удайся кому выкрасить нити в такие оттенки.
Лю Цюньфэн лишь сегодня узнал, что его фулан затеял собственное небольшое дело, и эта новость искренне его обрадовала. Торговать всяко лучше, чем целыми днями гнуть спину в огороде. К тому же ум от забот становится только острее — глядишь, освоится Чуян и со временем станет помогать ему в его делах.
Цюньфэн мысленно перебирал способы красильного ремесла, пытаясь сообразить, можно ли получить подобную ткань, но после долгих раздумий пришёл к выводу, что это невозможно — он и сам ничего подобного отродясь не видывал.
— Дело тут даже не в цене, — покачал он головой. — Такую ткань просто не соткать и не выкрасить. Взгляни сам: цвета перетекают один в другой, облака играют всеми красками, но выглядят гармонично, а не пёстрым месивом. Тут потребуется настолько сложная работа, что никакому мастеру не под силу.
Матушка Лю лишь покачала головой: надо же, даже глядя на закатные облака, эти двое умудряются завести разговор о торговле! А вот Вторая тётушка улыбнулась. Она подумала, что в собственном лавочничестве для гэера есть своя польза — по крайней мере, у него с Цюньфэном всегда найдётся общая тема для беседы.
Посреди их семейной беседы во двор вошёл гость, да не с пустыми руками. Чжоу Лян бережно нёс крупный лист таро, в котором лежало с десяток грибов-сморочков. Набрав их в лесу и принеся домой, он получил от матери наказ сразу же отнести находку семье Лю. Сморочки считались редким лакомством — на городском рынке за них просили огромные деньги, куда больше, чем за обычные летние грибы.
— Далян, ну ты и умелец! — похвалил его Чэнь Чуян. — Найти столько сморочков!
В детстве Чуян и сам собирал эти грибы, но никогда не находил их в таком количестве. Сморочки росли поодиночке, лишь изредка по две-три штучки рядышком, да и селились обычно по краям канав среди густой травы и валежника, где заметить их было непросто. Чтобы собрать целую горсть, помимо удачи требовалось дьявольское терпение.
Едва Чуян принял листок с грибами, Цюньфэн полез за кошельком, намереваясь заплатить. Но Чжоу Лян, не дожидаясь денег, со всех ног бросился со двора. Лю Цюньфэн даже договорить не успел, как парень уже выскочил за ворота. Оказалось, он принёс сморочки не на продажу, а в подарок.
— Должно быть, его мать помнит о твоей помощи с заливными полями и решила так выразить благодарность, — проговорила Вторая тётушка. — Ты, Чуян, совершил доброе дело, так что не смущайся и бери со спокойной душой.
В семье уже знали историю с землёй Чжоу. Вторая тётушка тоже считала, что Чуян поступил разумно: племя Чжоу находилось в бедственном положении, и помочь овдовевшей матери с сиротами было благородным поступком.
Сморочки лучше всего раскрывали свой вкус в супе, но десяти грибочков на чистый похлёбочный отвар бы не хватило. Матушка Лю решила забить куру и заварить густой бульон: птичий навар сам по себе хорош, а со сморочками обретёт дивный аромат, да и хватит целого котла на всю семью.
— Тётушка, приводите завтра Чуньфэна к нам на обед, — предложил Чуян. — Заварим куриный бульон со сморочками.
— Договорились, — легко согласилась Вторая тётушка. Свои люди, к чему лишние церемонии.
Наступила ночь. Усыпанное звёздами небо раскинулось над землёй сияющей Млечной рекой. Под этим тихим мерцанием деревня Лю погрузилась в сон — лишь на полях разносился непрерывный стрекот сверчков и кваканье лягушек.
Чэнь Чуян попытался выскользнуть из объятий мужа. Упёршись руками в крепкую грудь Цюньфэна, он в темноте отрицательно покачал головой:
— Матушка говорила, что нельзя.
— Но ведь три месяца уже прошло! — возразил Цюньфэн.
О супружеских утехах во время беременности Лю Цюньфэн заранее расспросил знающих людей. Узнав, что беречься нужно в первые и последние три месяца, а середина срока вполне безопасна, он с нетерпением ждал этой ночи — он ведь так давно не качал своего фулана в руках.
Чуян мысленно прикинул дни: и вправду, шёл уже четвёртый месяц. Но матушка строго-настрого наказала быть осторожными... И всё же... дитя вынашивают девять месяцев, да ещё после родов надобно восстанавливать силы. Выходит, с мужем придётся воздерживаться почти целый год! Целый год — как же это долго...
Едва эта мысль укоренилась в голове Чуяна, как его руки, до того твёрдо упиравшиеся в грудь мужа, ослабли. Он вцепился в отворот рубахи Цюньфэна и принуждённо прижался к нему обратно.
— Только... не слишком рьяно, — прошептал он. — Будь осторожен.
— Обязательно! — обрадовался Лю Цюньфэн.
Именно этих слов он и ждал! Он знал: стоит немного поласкать да упрашивать фулана, и тот сдастся. Не один же он, в самом деле, томился от любовной жажды!
После всего Лю Цюньфэн бережно обмыл супруга, привлёк его к себе и, убаюкивая в объятиях, покрывал нежными поцелуями его лицо и поглаживал едва заметно округлившийся живот. Чуян несмело отвечал на поцелуи, но когда Цюньфэн обмолвился, что в конце пятого месяца заберёт всю семью в горы на целую луну, Чуян качнул головой — он хотел отправиться туда раньше.
— Муж, дозволь мне поехать с тобой, — попросил Чуян. — Когда у вас созреет работа, я стану готовить вам обеды, да и по хозяйству помогу.
Четвёртый месяц по лунному календарю — самое жаркое время. Чуяну хотелось отправиться в горы вместе с Цюньфэном, чтобы и подсобить, и набраться опыта.
Замысел фулана пришёлся Цюньфэну по душе, однако он опасался, что матушка воспротивится, а потому пока не дал окончательного ответа. Тогда Чуян перевёл разговор на свою лавку.
— Я хочу назначить Линьцзы жалованье. Нечестно оставлять на него всю лавку за одно лихое спасибо.
Доля от прибыли — это одно, а плата за работу — совсем другое. Летом они уедут в горы на целый месяц, свалив все заботы на Линьцзы, так что оставить его без жалованья было бы бессовестно.
В дела лавки Чуяна Цюньфэн вмешиваться не собирался — как фулан решит, так тому и быть. А раз уж зашла речь о деньгах, Чуян вспомнил о деревенских вишнях:
— Стыд и грех оставлять вишню гнить на ветках да осыпаться на землю. Может, мне завтра сходить к нашему плетельщику и заказать небольшие бамбуковые корзинки? Наберу вишни да отвезу на продажу в городок.
Вишня ценилась недёшево: за корзинку в один-два цзиня давали по семь-восемь веней за цзинь. С их деревьев можно было собрать добрые сотни цзиней; продай они хотя бы центнер — и то выйдет кругленькая сумма.
— Ладно, если тебе не в тягость. Завтра сам схожу и закажу корзины. Штук сто хватит?
— Вполне. Только пускай сплетёт небольшие и поизящнее, аккурат на цзинь-другой.
— Сделаем. Старший дядя по тётушке в этом деле мастер, к нему и обращусь. За пару дней всё сладит.
— Угу.
На следующее утро Чуян проспал дольше обычного, но даже сквозь сон не забыл напомнить Цюньфэну полить перечные всходы в огороде. В эти дни молодой рассадник требовал ежедневного полива — пока стебли не окрепнут и не наберут сил против палящего солнца, без воды им не выжить.
Помимо огорода требовалось вывести на выпас мула Дацина и кобылу Сяобай, привязав их там, где трава посочнее.
Наказы фулана Цюньфэн выполнял беспрекословно. Направляясь к огороду, он размышлял о том, чтобы нанять батрака. Бабушки Лю больше нет, и нанять работника для тяжёлого труда теперь ничто не мешало.
Цюньфэн полагал, что остаётся лишь выбрать подходящего человека, но матушка неожиданно воспротивилась.
— Погоди пока! Вот родит Чуян, тогда и вернёмся к этому разговору. Посмотри вокруг: какою такой работой дом перегружен? Намерен нанять работника, а меня куда — истуканом у порога посадишь?
Матушка Лю, только развязавшая кушак передника, с досадой затянула его обратно и велела сыну сходить в деревню за курицей.
— Купи наседку, понял? Чуян всё ещё спит... Ах ты, негодник! Ну-ка постой!
Матушка Лю не сразу сообразила, почему сын так поздно поднялся, а догадавшись, занесла руку и отвесила ему пару увесистых затрещин. Цюньфэн со смехом выскочил за ворота. Удары матушки не причинили никакой боли, а на душе у него было легко и весело.
Выведя животных, Цюньфэн направился к Большому арыку. Привязав скотину у края бамбуковой рощи, он шагнул в сторону деревенской улицы.
Неподалёку стоял Рябой Чжоу, жадным взглядом пожирая статного мула и породистую лошадь. У него аж руки зачесались: продай он таких животных — озолотился бы!
— Сынок, заклинаю тебя, уймись! — зашептала его мать, заметив опасный блеск в глазах сына. — Зарись на кого угодно, только не на добро этого лютого человека! Переломает тебе ноги — ни отец, ни я не сможем за тебя вступиться!
Рябой Чжоу даже не скрывал перед родителями своих дурных помыслов. Скорчив мину, он проворчал:
— Не глупее паровоза, сама знаю!
Взвалив на плечи непонятный сноп, мать с сыном побрели к полям, и никто в деревне не заметил их короткой перепалки.
Цюньфэн быстро справился с поручениями матери и Чуяна. Возвращаясь домой с курицей в руках, у самых ворот он столкнулся с невесткой старосты, Ли Ланин. Ланин приходилась племянницей жене старосты, Ли Цуйхуа, а потому ладила со свекровью на загляденье.
— Цюньфэн, свекровь велела занести вам свежих персиков, — улыбнулась она.
— Спасибо, невестка! Через пару дней заходи к нам вишню пробовать.
Свои люди, к чему долгие разговоры — обменявшись парой слов, они разошлись по своим делам.
Вернувшись, Цюньфэн собирался отнести курицу к заднему двору у колодца и будить Чуяна, но едва подошёл к кухне, как из дверей донёсся голос супруга:
— Муж, невестка из дома старосты принесла персики!
— Знаю, встретил её у ворот, — откликнулся Цюньфэн. — Пойду зашибу куру, а ты принеси миску под кровь.
На стене у калитки висели разные ножи — Цюньфэну оставалось лишь подойти и ощипать птицу.
Пока они возились у воды, Чуян то и дело бросал взгляды на вишнёвое дерево. Цюньфэн не удержался от смешка, глядя на его лакомый вид:
— Неужто так вишни захотелось?
— Угу, — кивнул Чуян. Вишнёвая мякоть совсем не похожа на персики или сливы: она нежная, сладкая и тает во рту.
Цюньфэн хотел подразнить своего лакомку-фулана, но, получив серьёзный и искренний ответ, разразился новым смехом.
Чуян улыбнулся в ответ и отодвинулся подальше — Цюньфэн заносил нож над птицей, и Чуян опасался запачкать платье куриной кровью.
Третий и четвёртый месяцы — благодатное время, лучшее в году. Едва откушали завтрак, как в гости пожаловали Вторая тётушка с Лю Чуньфэном. А к полудню возвратился и Второй дядя, притащив с собой целый мешок персиков.
— Нынче утром в деревне Бамбуковая гора набрал, — виновато развёл руками Второй дядя. — Арендаторы сами нарвали да перед уходом в руки сунули, не смог отказаться.
Вторая тётушка всегда запрещала мужу брать подарки у арендаторов. Не из гордости, а из опасения: дашь слабину — сядут на шею. Прежде такое уже случалось: сунут мелкий подарок, а потом задерживают арендную плату. Начнёшь требовать своё — обвинят в бессердечии, припомнят каждую гнилую репку и заявят, будто ты не помнишь добра.
Второй дядя торопливо объяснил повод, но всё равно схлопотал строгий взгляд жены и покорно поплёлся мыть фрукты.
Чуян, пожёвывая персик из дома старосты, молча наблюдал за супружеской перепалкой. В этот миг Цюньфэн плюхнулся под бок к нему и шепнул:
— Вторая тётушка у нас лютая, дядя пред ней как шёлковый.
— А вот и нет, — не согласился Чуян.
Прежде он тоже так думал, но теперь смотрел иначе. Чуян не считал себя умнее или проницательнее Второй тётушки: все хитрости, до которых додумался он сам, ей наверняка давно известны. Но почему тётушка не наведёт порядок? Да потому, что Второй дядя не позволяет! Дядя привык попустительствовать родственникам и арендаторам, отчего те и затягивали уплату оброка.
Чуян шёпотом высказал мужу свои соображения насчёт оброка. Цюньфэн поразмыслил и кивнул — он и сам не раз замечал за дядей излишнюю мягкосердечность.
Семейный обед — дело долгое: подготовка занимает полдня. После завтрака Матушка Лю поставила птицу тушиться на огонь, а Чуян ушёл к себе отобрать шитьё — платки да одежду, сработанные за последние дни. Во второй половине дня он собирался отнести всё Линьцзы и обсудить вопрос с жалованьем.
Цюньфэн лип к фулану как банный лист. Зайдя за ним в спальню и увидав несколько платьев аккурат своего размера, он уже вознамерился примерить обнову.
— Не смей! — Чуян торопливо сгрёб одежду в охапку. — Это на продажу. Вот если не купят, тогда заберёшь себе.
— Как так — не смей?! — возмутился Цюньфэн. — Мне что, донашивать обноски, от которых другие отказались?
Слова Чуяна задели его за живое: чтобы платья, сшитые руками его фулана, носил какой-то чужой мужчина?! Ни за что!
Чуян сразу отличил настоящую обиду от притворной и понял, что Цюньфэн и впрямь вспылил. Вспомнив слова Гэера Линя, Чуян догадался: муж приревновал!
Смягчившись, Чуян подвёл Цюньфэна к столу, усадил и, усевшись рядом, ласково объяснил, почему они решили шить мужское платье.
— Так давай я просто куплю тебе лавку на Главной улице! — горячился Цюньфэн. — Выделю денег, нанимешь швей... Маленькие безделушки ещё куда ни шло, но шить платья — глаза испортишь! Не стоят эти копейки твоего здоровья.
— Если за всё заплатишь ты, какое же это моё дело? — мягко возразил Чуян. — А о глазах не беспокойся: мы ведь не шьём шелка для барчуков да барышень. Простая работа не требует тонкого стежка и глаза не сушит. Вот пойдёт прибыль, тогда и наймём мастериц.
Чуян потянул мужа за рукав, стараясь смягчить его сердце:
— Цюньфэн... Цюньфэн...
Имя мужа Чуян произносил редко: сперва робел, а после привык звать «супругом». Но стоит ему произнести «Цюньфэн», как муж счастливо замирал и просил повторить снова.
Цюньфэн покосился на фулана, глядящего на него с надеждой и лаской. Сердце его растаяло, хотя на лице он напустил суровости:
— Поклянись, что не будешь переутомляться! И про спину не забудь: согбёшься над шитьём — поясница затечёт, а ты ведь дитя под сердцем носишь!
— Не переживай, я себя берегу, — честно пообещал Чуян. — Чуть устану — сразу иду отдыхать. Не стану я сидеть ночи напролёт.
— И всё равно торговать тканью проще, — вздохнул Цюньфэн. — К чему изобретать велосипед? И шить самому не придётся — раздай работу деревенским бабам. У нас в деревне полно искусных мастериц, что ежемесячно возят шитьё в уезд. Всех денег не заработаешь, оставь и людям кусок хлеба, дорогой мой фулан!
— Муж, да мы ровно так и задумывали! — пояснил Чуян. — Мелкие поделки мы уже принимаем у деревенских, а вот одежду ещё никто не шьёт. Простые платья сшить нехитро, а выгода с них хорошая — отдавать чужим нерасчётливо.
Будь у него размах да барыши, Чуян и сам бы выбрал путь полегче, но серебра пока в обрез, вот и приходилось крутиться.
Цюньфэн и не ждал, что после всех уговоров фулан ещё пуще упрётся в выгоду, и совсем опечалился.
Узнав об этом, Второй дядя долго хохотал:
— Вот уж повезло тебе, парень! Твой фулан знает цену каждой монете, радоваться надо! В торговле главное — не уйти в убыток. Помогать людям добро, но Чуян рассуждает здраво: на первых порах бережливость необходима.
— Но... — попытался вставить Цюньфэн.
— Знаю я, что у тебя на уме, — махнул рукой дядя. — Ты ни во что не ставишь лавочку Чуяна, хочешь просто дать ему серебра, чтоб поиграл в хозяина. Да только всякое дело с малого строится! Мои заливные поля тоже с неба не упали. Не смотри свысока: вот развернётся Чуян, тогда и поймёшь, как он был прав!
Цюньфэн лишь промолчал. Второй дядя с Тётушкой стоят друг друга — насквозь человека видят!
Вечером за ужином Матушка Лю сперва подала каждому по пиале густого куриного бульона, в которой плавало ровно по два сморочка.
Птичий навар благоухал густым ароматом, а сморочки отдавали лесной свежестью. Напитавшись наваристым бульоном, грибы сохранили свою естественную сладость, обретя богатый вкус. Все, не сговариваясь, первым делом съели грибы и лишь затем принялись за суп.
Проглотив один гриб, Цюньфэн переложил второй в пиалу фулана и с удовлетворением кивнул:
— Вкусно! Хотя грибы «Башня-зонтик» получше будут. Матушка, нынче накупи их побольше — часть зажарим в масле, а часть засушим про запас.
— Сушить «Башни-зонтики» — разорение! — ворчливо отозвалась Матушка Лю. — Поешь росных грибов, а из грибницы я тебе пару баночек заготовлю.
— Тоже ладно, вкус не хуже, — согласился Цюньфэн. Сделав глоток бульона, он закивал: — Навар дивный, куда лучше обычной куриной похлёбки, и вроде бы даже со сладшинкой.
— Ещё бы не сладкий! Я при варке сушёную морковь бросила! — всплеснула руками Матушка Лю. — Думал, десяток сморочков на целый котёл такую сладость даст?
Она покачала головой: надо же, вкус моркови от грибов не отличил, а всё туда же — рассуждать!
Смеясь над сыном, Матушка Лю выудила из котла две куриные лапки и направила их Второму дяде и Цюньфэну. Но едва лапка зависла над пиалой сына, Матушка Лю ловко повернула руку и опустила её Чэнь Чуяну:
— Держи, Чуян! Это «загребущая лапа» — пусть твоя лавка приносит огромную прибыль!
— Спасибо, матушка! — просиял Чуян. — Разбогатею — заменю ваше серебро на золотой браслет!
— Ох, радетель ты мой! — расплылась в улыбке Матушка Лю.
Раздав лапки, Матушка Лю положила по крылу Хэйве и Лю Чуньфэну, после чего все принялись за трапезу. Вторая тётушка сперва удивлённо искала глазами куриные ножки: котёл большой, в общую пиалу всё не войдёт. Но, выловив кусочек мякоти, поняла: Матушка Лю мелко порубила окорочка вместе со всем мясом, не став варить их целиком.
Вторая тётушка не ждала, что птичьи ножки порубят на общие куски. На миг ей вспомнилось прошлое, когда дочери жили в родительском доме, и сердце её сжалось от тоски. Прежде, до раздела имущества, покойная свекровь варила куру и строго следила за тем, чтобы девочки не получили ни кусочка от окорока — всё доставалось любимчикам.
Впрочем, грусть тётушки быстро рассеялась. Свекрови давно нет на свете, и старым обидам пора бы истлеть вместе с ней.