— Муженёк, что с вами? — Чэнь Чуян потянул мужа за рукав, торопливо позвав его и отчаянно перебирая в памяти их недавний разговор. Он искренне не понимал, чем мог его обидеть.
Со дня свадьбы Лю Цюньфэн ни разу не проявлял к нему холодности, и оттого Чуяна охватила настоящая паника. Он звал и звал, но супруг хранил упрямое молчание. И всё же гэер не отступил и не стал обиженно отворачиваться: упрямо обняв мужскую руку и прижав её к груди, он прикрыл глаза, пытаясь уснуть.
Цюньфэн лежал на боку, отвернувшись к стене. Его рука оказалась неловко отведена назад и зажата в чужих объятиях — в такой позе заснуть было невозможно. Впрочем, даже уложись он с удобством, сон всё равно не пришёл бы.
Повыкручивавшись для вида и уразумев, что лежащий рядом гэер наконец затих, Цюньфэн повернулся, сгреб супруга в охапку и с досады легенько прикусил его за плечо.
Укусил он не сильно, лишь бы сорвать злость. Но стоило зубам коснуться кожи, как тот, кого он считал уснувшим, мгновенно прижался к нему всем телом.
— Муженёк, вы больше не сердитесь?
Как мог заснуть Чуян, когда Цюньфэн рядом не смыкал глаз?
Фэн-эр ещё ни разу не вымещал на нём гнев, и от сегодняшней его черствости у гэера прочь пропала всякая дремота. Пусть глаза его были закрыты, а тело лежало неподвижно, разум судорожно разбирал каждое произнесённое им слово.
И Чуяну казалось, что он понял, в чём согрешил.
— Муженёк, я виноват, — прошептал А-Чу. — Я больше никогда не стану слушать чужие бредни.
Гэер решил, что нашёл причину: он ведь знал, что от Ли Ляньшаня добрых помыслов ждать не стоит, и всё равно уши распустил, да ещё и к семье Шэн побежал. Муж наверняка подумал, будто ему не доверяют, оттого и вспылил.
Благо ещё, что в сам дом он не ломился — зайди он внутрь, беды было бы не миновать.
— Муженёк, не сердитесь, я правда больше не буду слушать глупости...
Чуян почувствовал, как спадает гнев супруга, и у него отлегло от сердца. Но не успел он перевести дух, как в то же самое плечо снова впились зубы — и на этот раз ощутимо, до боли.
Потирая плечо, Чуян едва удержал слезы. Потихоньку выпустив мужскую руку, он затих.
Ему было невыразимо обидно: он ведь так и не понял, за что с ним так.
Да, он ходил в посёлок, да, приближался к усадьбе Шэн, но ведь порога не переступал, с господами не заговаривал и позора на голову мужа не накликал! Чуян искренне считал, что поступил благоразумно. Но вместо похвалы получил холодную спину, да ещё и укусы. Судя по тому, с какой силой Цюньфэн впился в него в последний раз, тот был взбешён не на шутку.
Но пуще обиды Чуяна грыз страх. Он знал, что Второй брат Мэй с самого детства тайно вздыхал по Гу Наньфэну — да так, что даже когда брат Наньфэн вышел замуж, а потом овдовел и получил развод, Второй брат Мэй без колебаний взял его в супруги.
Вдруг и его собственного мужа связывали с тем гэером из семьи Шэн столь же глубокие чувства? Оттого-то Чуян и потерял голову, заговорив про развод!
По дороге в лавку лекаря он всем сердцем молил небеса, чтобы внутри него уже зародилась новая жизнь. Будь у него дитя, даже решись муж на развод, Чуян смог бы остаться в деревне вместе со свекровью. Со своей крышей над головой, наделом земли и помощью матери он обязательно вырастил бы ребёнка и наладил бы быт.
То были лишь смутные, отчаянные мысли. Чуян знал, что муж его — человек добрый и не выбросит его на улицу.
Но оттого Цюньфэна становилось лишь жальче. Он ведь столько лет ждал того человека... Сыграй они свадьбу чуть позже, годы ожидания Цюньфэна не пошли бы прахом.
Когда Чуян умолк, паника охватила уже самого Лю Цюньфэна. На самом деле он не злился на гэера, ему просто было муторно на душе.
Его супруг ещё перед свадьбой прознал про помолвку, но не придал этому ни малейшего значения. И о том, что Цюньфэн продолжает видать того гэера, выслушал совершенно спокойно. В Цюньфэне кипели досада и глухая досада на самого себя, перемешанные с признанием того, что Чуян поступил разумно.
А когда гэер принялся ластиться и утихомиривать его, на душе стало и вовсе погано. Разве не он сам должен был испытывать неловкость и вину? Отчего же супруг ухаживает за ним, словно слуга за хозяином лавки?
Все эти сложные узлы в голове Цюньфэна развязались в тот миг, когда Чуян выпустил его руку. Наплевав на гордость, он поспешно потянулся к гэеру, погладил пораненное плечо и всем телом прижался к нему:
— Больно сделал, да? Не сердись, А-Чу. Укуси меня в ответ, да посильнее.
Цюньфэн навалился сверху, подставляя шею прямо к губам супруга. Но поддвинувшись ближе, он обомлел.
— Ты чего?.. Почему ты плачешь? — Цюньфэн испугался не на шутку.
Лежащий рядом гэер не просто тихонько ронял слезинки — он плакал давно и неутешно. Всё лицо его намокло, а воротник и грудь исподней рубахи пропитались сыростью. Сколько же слез он пролил в темноте?
Цюньфэна обожгло раскаянием. Ну каков дурак! Зачем было вымещать свои глупые обиды на безответном супруге?
— А-Чу, я виноват! Ну же, укуси меня, укуси! — Он едва не насильно ткнулся плечом ему в губы.
Поняв, что Чуян не двигается, Цюньфэн уже хотел схватить его ладонь и влепить себе пару звонких оплеух, как гэер шевельнулся.
Но он вовсе не собирался драться — вместо этого Чуян теснее прижался к его груди и снова крепко обнял за талию.
— Муженёк...
Чуян помнил, что Цюньфэн накупил сотни му земли в горах, набрал участков под городком да прикупил несколько лавок. О городских землях и говорить нечего, но если найти сбыт для того, что вырастет на горах, можно собрать богатство.
— Если в этот раз все дела уладились гладко, значит, впредь мы сможем зарабатывать много серебра?
— Эх! Кабы всё шло ладно, к послеследующему году мы полностью рассчитаемся с долгами перед Вторым дядей. А дальше всё добытое серебро сможем тратить в своё удовольствие!
— А сможем мы с матушкой и впредь жить в деревне? Мне здесь нравится. И этот дом нравится.
— Отчего ж нет! От нашей деревни до городка рукой подать, что там жить, что здесь — едино.
Цюньфэн про себя порадовался: надо же, у супруга нрав в точности как у А-най — обоим подавай деревенскую жизнь. Впрочем, в деревне и впрямь хорошо. Одно сменяющееся раздолье времен года красивее городских стен, да и дышится вольнее.
Наконец обняв гэера как следует, Цюньфэн успокоился. Рукавом он бережно отер мокрые следы с лица и шеи Чуяна, а затем долго зацеловывал его щеки, пока тот тихонько не улыбнулся.
Сказалась усталость последних дней. Когда тревоги улеглись, Цюньфэн быстро погрузился в сон. А стоило ему захрапеть, как Чуян в темноте наощупь поцеловал его в щеку и тоже смежил веки.
* * *
На следующее утро Чуян ещё витал в смутных грёзах, когда ощутил, как кто-то расстегивает на нём одежду. Это движение мгновенно напомнило ему утро после первой брачной ночи, и он со страхом очнулся:
— Муженёк, вы что?
Нынче Чуян уже понимал, отчего муж теребил его платье в то первое утро, и быстро догадался о причинах его нынешних хлопот.
— Всё в порядке, уже не болит.
Чуян и впрямь не чувствовал боли, но налившийся синевой и багровостью подтек на его плече в глазах Цюньфэна выглядел жутко. Он и сам не ждал, что прикусил кожу настолько сильно.
— А-Чу, прости меня. Впредь я тебя и пальцем не трону, клянусь, — испуганно пробормотал Цюньфэн.
Чуян же не держал зла. Вчера вечерком плечо и впрямь саднило, но теперь боль улеглась. Подарив мужу ласковую улыбку, он поправил ворот, поднялся с постели и принялся одеваться.
Видя, что супруг встает, Цюньфэн тоже не стал валяться. Сегодня им предстояло обедать у Второго дяди — Вторая тётушка ещё вчера велела им жаловать к их столу вплоть до пятнадцатого дня месяца.
Обедать-то они будут у дяди, но заявляться туда ещё и на завтрак было стыдно, так что стряпать приходилось дома.
Стоило Чуяну подняться, как из своей комнаты вышла и матушка Лю. Поскольку матушка уже хозяйничала, а солнце едва всходило и А-най еще почивала, Чуян решил вывести своего Сяо Бая проветриться. Он уже несколько дней не выгуливал жеребчика.
Увидев, что гэер собрался к лошади, Цюньфэн увязался следом, прихватив и своего мула Дацина. Чуян-то надеялся пройтись в одиночестве и поразмыслить о своём в тишине, но в итоге получил в спутники и человека, и животное.
Раз уж Цюньфэн увязался за ним, уходить далеко Чуян не стал. Он решил пройтись вдоль арыка и привязать жеребчика у бамбуковой рощи.
Пока они шагали к арыку, Чуян поглядывал по сторонам. И то тут, то там — на обочинах, среди пожухлой травы — уже пробивалась едва заметная зелень. Даже холодный ветер, дувший в лицо, потерял зимнюю колючесть. Похоже, весна и впрямь ступала на порог.
Минуя нижний край их семейного мандаринового сада, Чуян снова вспомнил про ночное происшествие. Ему удалось разглядеть силуэт воришки: невысокий, худощавый и, похоже, совсем молодой парень. Откуда у него взялась уверенность насчёт возраста, Чуян и сам не знал — просто так показалось.
Гэер рассудил, что по таким приметам злоумышленника не сыскать: в деревне подобной молодежи пруд пруди. А вот Цюньфэн считал, что и искать нечего.
— Верно говорю, это тот паршивец Рябой Чжоу!
Насчёт вчерашнего вора у Цюньфэна сомнений не водилось: даже глупец бы догадался.
Эта шелудивая собака из-за Хуаньхуаня и так затаила злобу на его супруга, а уж история с заливным полем и вовсе лишила его покоя. Вчера Цюньфэн задержался в пути, вот Рябой Чжоу и решил, что хозяина нет дома, и осмелел до кражи.
— Скажи спасибо, что он только овощи с грядки сдернул. А кабы через ограду в двор забрался? Я ж говорил, надо нанимать привратника, да матушка всё отмахивается.
Разговор опять съехал на тему слуги у ворот. Цюньфэн досадно умолк, а Чуян про себя подумал, что муж прав: верный человек у ворот избавил бы их от лишних тревог.
С тех пор как маленького жеребчика купили, кормил его в основном Чуян. Лошади — твари разумные, они не только домочадцев различают, но и хозяина знают твердо.
В руках Чуяна Сяо Бай шел смирно-смирно. Заметив, что жеребчик заметно раздался в холке, Чуян потянулся погладить белое пятнышко у него на лбу. Стоило ему поднять руку, как Сяо Бай сам ласково ткнулся мордой в ладонь. Гэер гладил своего коня, и сердце его полнилось тихой радостью: это его конь, его собственный.
Цюньфэн, глядя, как супруг улыбается лошади, насупился от зависти. С самого утра гэер ни разу не подарил ему и тени улыбки, а тут какому-то жеребцу радовался!
— А-Чу, гляди, в арыке водяной сельдерей поднялся, вишь какой сочный! — Цюньфэн ткнул пальцем в сторону заливного поля, явно намекая сойти вниз.
Чуян покачал головой, опасаясь, как бы конь не растоптал чужие межи, и решил привязать Сяо Бая прямо у бамбука.
Не пасти же они его вывели, в самом деле! Незачем попусту тратить время, лучше пораньше вернуться и помочь с завтраком. К тому же нужно было высмотреть, как лучше выкопать канавку от их арыка, чтобы вода удобнее подходила к жилищу Второго брата.
Видя, что Чуян торопится домой, Цюньфэн не стал настаивать. Он попросил его подождать на дороге, а сам спустился вниз привязать Дацина, чтобы потом вернуться и свести Сяо Бая.
— Ничего, вместе сойдем.
Тропа к бамбуку сбегала по крутому откосу. Цюньфэн, должно быть, боялся, что Чуян не удержит жеребчика и тот собьет его с ног. Но сам гэер о таком и не помышлял: ему в жизни доводилось карабкаться по куда более крутым кручам, что ему какой-то пригорок!
Спустившись, Цюньфэн приточил к поводу Дацина длинную веревку. Только на длинной привязи скотина могла свободно пастись, иначе какой смысл выводить её из двора?
Пока Цюньфэн устраивал мула, Чуян присматривал место для Сяо Бая. Поглядывая по сторонам, он приметил деревенских, что уже брели на поля или вовсю трудились на наделах.
Взирая на тех, кто поднимался на рассвете ради тяжелой работы, Чуян вспомнил прежнего себя — и тут же подумал о том, каков он нынче.
От этого сравнения его обожгла острая досада. Он совсем обленился! На полях больше не горбатится, по дому делает мало, даже вышивку, которую в детстве с таким трудом и втайне от всех осваивал, забросил.
Нынче он вышивал меньше Линь-гэера! А ведь это умение досталось ему кровью и потом, и теперь оно просто пылилось без дела.
Чем больше он об этом думал, тем сильнее становилась досада. Чуян отчетливо помнил, как после свадьбы признался свекрови, что умеет вышивать, и та обрадовалась, сказав, что ремесло, способное прокормить человека — надёжнее любого богатства.
* * *
Вернувшись в дом, Цюньфэн принялся пересказывать семье подробности своей поездки, незаметно исподтишка наблюдая за супругом. Но сколько он ни вглядывался, никаких странностей за Чуяном не приметил. На душе отлегло, но вместе с тем вернулась и вчерашняя глухая досада. Впрочем, помня о ночном уроке, Цюньфэн не смел проявлять нрава и лишь утешал себя мыслью, что он просто слишком хороший муж, раз супруг за него ни капли не тревожится.
Закончив с завтраком, Цюньфэн собрался к Второму дяде. Чуян велел ему идти вперед, а сам пошел глянуть на канаву у ворот, чтобы сообразить, как прорыть отвод к дому Второго брата.
— Не забивай себе голову. Я уже всё высмотрел, не переживай. Сделаю всё в лучшем виде, без воды Второго брата не оставлю.
Раз уж муж дал слово, Чуян не стал спорить. С улыбкой поблагодарив его, он лишь айкнул, когда Цюньфэн сжал его щеку — вернее, ласково погладил её пальцами.
Чуян притронулся к тому месту, понимая, что супруг всё ещё переживает о ночном укусе, и снова качнул головой, показывая, что боль прошла. Цюньфэн понял всё без слов. Оглядевшись и убедившись, что ни матушки, ни А-най рядом нет, он мгновенно припал губами к щеке гэера — да только прямо в этот миг из дверей вышла А-най!
Старуха тоже собиралась к Второму дяде. Увидев, как внук средь бела дня липнет к супругу, А-най принялась ворчать и браниться, хотя на лице её не было и тени настоящей злобы. Опираясь на клюку, она поплелась в сторону дядина дома.
Когда А-най скрылась из виду, молодые тоже вышли за ворота. Но Чуян направился прямо в деревню, к дому семьи Линь.
Прежде они уговорились с Линь Хуанем отправиться пятнадцатого числа в уездный город, но теперь Чуян передумал. Ему нужно было поручить госпожу Чжоу заботам Хуаньхуаня. Сам он в тот день всё равно собирался отлучиться, но не в уезд, а в местный городок.
Пересчитав свои серебряные, он насчитал под пятьдесят лянов — и это не считая тех денег, что дал ему Цюньфэн. Чуян хотел присмотреться к лавкам в городке: не найдется ли подходящего помещения, чтобы взять его в аренду.
Чем постоянно ездить за товаром в уезд, куда выгоднее торговать самому. А кабы у тебя появилось желание зашибить настоящую монету, своё дело — вернейший путь.