Еще позавчера они с Цюньфэном условились съездить в городок. Тот располагался неподалеку, спешных дел не предвиделось, так что подниматься на рассвете не имело смысла — решили выспаться, позавтракать и спокойно отправиться в путь.
Грусть одолела Чэнь Чуяна еще вчера, когда он получил выручку за вышивку. Сумма оказалась куда скромнее той, на которую он рассчитывал: парень надеялся выручить хотя бы четыре десятка медяков, а на руках стояло всего тридцать пять. Сначала Чуян решил, будто госпожа Гоу за услуги взяла долю — и то было бы справедливо, ведь без ее помощи он даже не знал бы, кому сбыть товар. Но Линь-гэер уверил: женщина помогала из чистого добродушия и не взяла себе ни единой монеты.
Выходит, плата за работу и впрямь так мала. За платок давали всего четыре монеты, за кошелек — пять. А ведь ткани и нити стоили денег, не говоря уж о времени и труде! Подобный заработок не окупал и малых стараний. Чуян приуныл. Прежде он считал свое шитье немыслимо умелым и верил, что случись крайняя беда — рукоделие прокормит. А оказалось, стоит вынести работу на торги, как откроется суровая правда.
Видно, братья Мэй, нахваливая его вышивку, попросту поддерживали парня. Чуян учился ремеслу с десяти лет, перенимая мастерство в доме Мэев. Свободного времени у него почти не водилось, и каждую минуту приходилось буквально выкраивать. Сколько трудов стоило утаить эти уроки от старшего брата! Сколько лишений вынесено ради того, чтобы овладеть иголкой, знал лишь он сам. Вышивка оставалась его единственной опорой, гарантией, что даже без земли он не сгинет с голоду. И пускай нынче его жизни ничто не угрожало, сознавать собственное несовершенство было откровенно горько.
Тягостное настроение рассеялось лишь тогда, когда в воротное кольцо постучали. Лю Цюньфэн пошел отворять, и вскоре из двора донесся его оживленный голос. Кухня дома Лю находилась довольно далеко от ворот, так что сперва Чуян слышал лишь невнятный гул, но звуки приближались. Выронив охапку дров, он выскочил во двор — показалось, будто донесся голос второго брата!
— Второй брат!
Едва выбежав из кухни, Чуян увидел две фигуры, шагавшие по двору. Подле Цюньфэна и впрямь шел его второй брат! Не помня себя от радости, Чуян подбежал к нему. На губах сияла счастливая улыбка, а в уголках глаз блестели слезы.
— Второй брат, как ты здесь оказался?
Чуян заметил за спиной брата увесистую плетеную корзину. Сердце сжалось от нежности и невольной вины: это ведь он должен был навестить родных, а брат опередил его и сам пришел с гостинцами.
Чэнь Цзиань же все эти дни сгорал от беспокойства. До него дошли слухи о разделе имущества в семье Лю — и аккурат после того, как младшего брата отдали замуж! Цзиань страшился, как бы на Чуяна не пал чужой гнев, да подходящего случая навестить его не выпадало. А тут к слову пришелся праздник Слома Пятого Дня и скорый зимний солнцеворот — вот он и купил баранины, да поспешил в деревню Лю.
— Экое дело, зимнее солнцестояние на носу! — с простодушной улыбкой отозвался Чэнь Цзиань, внимательно осматривая младшего.
Его страхи разгладились вмиг. На пальцах и мочках ушей Чуяна блестело серебро, кафтан пошит из добротной ткани, а на ногах — теплые стеганые чуни. Хоть стоял лишь десятый месяц, по утрам и вечерам на улице ощутимо подмораживало; гэеру ни в коем случае нельзя было студить ноги, так что мягкая обувь пришлась как нельзя кстати. Цзиань оглядел и фигуру брата: тот заметно округлился, на щеках заиграл здоровый румянец. Видать, в семье Лю ему жилось сладко.
Усадьба Лю поражала добротностью: просторные строения, высокие каменные стены, надежно защищавшие от лихих людей. Впервые переступив этот порог, Цзиань ощутил глубокое облегчение. Прежде он лишь молился о том, чтобы брату достался хотя бы сытый кров, а тут — не просто сытость, а истинный достаток! На въезде в деревню, узнав, что он пришел к новому гэеру Лю, сельчане отнеслись к нему с подчеркнутым уважением и проводили до самого дома.
За разговором из дома вышла матушка Лю. Взглянув на разволновавшегося Чуяна, она сразу поняла, кто предстал перед ней.
— Это ведь старший брат нашего зятя? Батюшки, что ж на дворе-то стоять, проходите в горницу! — Матушка Лю метнула строгий взгляд на сына: — Ах ты, бестолковый! Что ж гостей на кухню ведешь? А ну зови в главный дом!
Оборвав Лю Цюньфэна, она повернулась к Чуяну:
— А-Чу, поди завари чаю. Бери тот, что муж твой по будням пьет, крепкий да душистый.
В доме Лю чай разнился: лучший берегли для Цюньфэна и почтенных гостей, средний подавали обычным посетителям, а самый простой, грубый, варили в огромных котлах для батраков. Наказ хозяйки наглядно доказывал её уважение к родне зятя. Чуян уже собрался кинуться за чайником, но брат удержал его за рукав.
— Тетушка, не стоит хлопотать, я на минуту! — виновато вымолвил Чэнь Цзиань. — Я ведь в городке на работе, отпросился у хозяина всего на полчаса. Задержусь — несдобровать.
С этими словами он снял с плеч корзину и вынул дородную баранью ногу фунтов на двадцать, а следом — сочные плоды белой редьки, аккурат всё нужное для праздничного похлебочного котла.
— Тетушка, я помыслил, что обычаи в наших деревнях схожие. В деревне Мэй на зимнее солнцестояние варят баранину, верно, и в деревне Лю так же?
Услышав, что брат уходит, Чуян чуть не расплакался.
— Брат, ну куда ты спешишь? Побывай еще немного, поужинай с нами!
— Нельзя. Пообещал хозяину вернуться — надо держать слово. Ничего, как выпадет свободный день, обязательно наведаюсь.
Матушка Лю хотела было велеть сыну удержать гостя, но Цюньфэн уже направлялся к конюшне.
— Тогда я сам приеду к вам, — глотая слезы, вымолвил Чуян. — Как раз навещу брата Наньфэна...
При матушке Лю Цзиань умалчивал о главном: он ведь продал их прежнее жилище в деревне, дабы родня мужа не подумала, будто у брата не осталось своего угла. Но раз Чуян собрался «домой», таить правду дольше не получалось.
— А-Чу, мне надо кое в чем признаться, — смущенно произнес Цзиань.
Матушка Лю была женщиной бывалой и тонко чувствовала чужую неловкость. Поняв, что братья хотят перемолвиться без посторонних ушей, она отговорилась надобностью проведать сына в конюшне и ушла.
Едва хозяйка скрылась, Цзиань шепотом поведал, как продал их старую халупу, достал из-за пазухи увесистый кисет и насильно впихнул в руки Чуяна:
— Тут двадцать пять лянов серебра — ровно половина от тех пятидесяти, что Лю дали в качестве вена. Держи и береги так, чтобы никто не прознал! Как бы хорошо ни жилось в чужом доме, свои деньги ближе к телу. Захочешь на базаре сластей — купишь, ни у кого не спрашивая.
Цзиань озирался точно вор, опасаясь чужого глаза. Казалось бы, дело простое: один сует, другой берет. Но Чуян уперся, не принимая кисет и толкая руку брата обратно.
Братья полагали, будто действуют утайкой, не ведая, что из дверей конюшни за ними пристально наблюдают две пары глаз.
Матушка Лю легонько подтолкнула сына локтем и усмехнулась:
— А деверь-то у тебя — золото!
Достаток семьи Лю ни для кого не был тайной, и иной родственник давно бы сел на шею. А этот мало того что не просит помощи, так еще и мясо носит да серебром делится. Где нынче найдешь такую бескорыстную душу?
Поняв, что споры у ворот утихли, Цюньфэн вывел мула. Матушка Лю невольно отступила: после того как несколько лет назад этот упрямый скот брыкнул старшего сына, она побаивалась животины. Не раз просила выменять его на добрую лошадь, но Цюньфэн стоял на своем.
"Чистый осел! — ворчала про себя старуха. — Ему бы и ездить на осле, под стать нраву!"
Цюньфэн же, запрягая повозку, велел Чуяну передать второй тетушке и старшей тетушке приглашение на вечерний ужин.
— Мы с деверем сгоняем в городок, а ты жди дома. Я куплю тебе тех цыплят, о которых ты мечтал.
Накануне дядя Чжан как раз закончил плести садок, так что мечта о собственных курах наконец обретала плоть.
Чэнь Цзиань собрался было отбыть пешком, но, узнав, что хозяевам тоже надо в город, обрадовался попутной повозке. Он и не подозревал, что Цюньфэн вовсе не собирается ссаживать его на полпути.
Выехав из ворот, Цюньфэн первым делом завернул к Го Минхуа и предложил подработку на день. Го тотчас согласился и влез в телегу. Цюньфэн, сам торгующий на рынке, прекрасно ведал цену купеческому слову: бросить работу без смены — порушить доверие. Но если вместо себя привести исправного работника да еще и оплатить его день, ни один хозяин не станет выражать недовольство.
Своих замыслов Цюньфэн не раскрывал до тех пор, пока повозка не остановилась у лавки. Обо всем договорившись с хозяином и усадив Го Минхуа на свое место, Цюньфэн усадил изумленного Цзианя обратно в телегу.
Окрыленный удачей, Цюньфэн направился к базарным рядам. Он мысленно представлял, как обрадуется супруг, снова увидав брата на пороге, и как эта радость навек изгладит из памяти вчерашнюю досаду с вышивкой.
На базарных рядах они сперва сытно позавтракали, а после Цюньфэн докупил к столу кое-каких редких яств: пару особых закусок, доброго вина да шесть пар пушистых цыплят для Чуяна. На все про все ушло не более двух часов, так что к полудню повозка уже катила обратно в деревню Лю.
Вернувшись, они застали Чуяна за лущением грецких орехов: матушка Лю вознамерилась приготовить лакомство к вечеру, а на большую компанию требовалась целая миска очищенных ядер.
Увидев брата, вернувшегося вопреки всем ожиданиям, Чуян кинулся навстречу. Он переводил сияющий взгляд с Цзианя на Цюньфэна, не в силах сдержать ликования.
— Ну что, теперь доволен? — усмехнулся Цюньфэн.
— Угу! — пылко кивнул парень, окончательно забыв о вчерашних печалях.
Дядя Чжан с самого утра трудился во дворе над деревянной утварью. К полудню подтянулись младший дедушка и старшая тетушка с мужем, а следом пожаловал и второй дядя со своим семейством. В усадьбе Лю отродясь не водилось такого шумного веселья.
— Брат А-Чу, я с тобой! — защебетал Лю Чуньфэн.
Матушка Лю велела отнести садок с цыплятами на задний двор — в переднем дух от птицы пришелся бы не ко двору. Позади дома, помимо двух светлиц Хэйва, имелись просторные батрацкие покои. Нынче они пустовали, и Чуян приладил клетку прямо под навесом у крыльца.
Чтобы подрастающая птица не перевернула садок, Чуян вбил в землю несколько крепких кольев, обложил основание плоскими камнями — так, чтобы помет свободно проваливался книзу, — и надежно привязал клетку пальмовыми волокнами.
— Ну вот, готово, — пробормотал Чуян, поправляя затекшую поясницу. Возиться в наклоненном положении оказалось утомительно. — Попозже попрошу дядю Чжана вытесать деревянное корытце для корма.
— А-Чу, а мне можно покормить их? — Лю Чуньфэн с восточным восторгом разглядывал желтые пушистые комочки. Он непрестанно норовил погладить птенцов, и не удержи его Чуян, парочке цыплят наверняка бы бока намяли.
Чуяна иной раз удивляла эта барская избалованность: живя в деревне, эка невидаль — цыплята! Впрочем, деловитости он не утерял:
— Отчего ж нельзя. Цыплята любят червей. Гусениц я трогать боюсь, а вот дождевых понакапывать можно. Завтра пойдешь со мной на огород?
— Пойду!
Пока молодежь суетилась у птичника, Цюньфэн увлек Чэнь Цзианя в бамбуковую рощу — якобы за свежими побегами, а на деле — дабы толково перемолвиться о делах. За это он немедленно схлопотал от матушки нахлобучку: дескать, сам без дела не сидит, так еще и гостя к работе припряг!
В роще Цюньфэн не только выкопал сочные побеги, но и ухитрился поймать для Чуньфэна редкого зимнего палочника. Слыша, как недавно того обидели Рябой Чжоу да Ло Цун, Цюньфэн затаил гнев: пусть время ушло и поднимать шум не с руки, но попадись эти проходимцы ему на узкой тропе — спуску не получит ни один.
Под навесом дома второй дядя с младшим дедушкой уселись за резную доску. Вокруг собрались мужчины; время от времени над двором проносился то вздох досады, то взрыв хохота — в зависимости от удачности сделанного хода.
Получив от дяди Чжана вытесанное корытце, счастливый Чуян побежал в огород за свежими желтыми листьями, дабы накрошить цыплятам первой еды. На кухне хозяйничали матушка Лю, тетушка и старшая сестра, так что лишних рук не требовалось, и парню позволили возиться с птицей в свое удовольствие.
Лю Чуньфэн хвостиком вился за Чуяном. Забретя в сад, он сорвал пару диких мандаринов, очистил дольку, отправил в рот — и тут же скривился, выплевывая сок:
— Ой, кислятина какая!
Чуян, евший эти плоды пару дней назад, усомнился:
— Да ну, не может быть! Дай-ка мне.
Проглотив дольку, он лишь слегка прищурился:
— Кисловато, конечно, но есть можно. Даже сладость чувствуется.
Чуньфэн не поверил и рискнул разжевать еще один кусочек, но тут же со слезами выплюнул его:
— Брат А-Чу, ты меня изморить решил?!
Губы парня свело судорогой, с языка капала слюна — настолько невыносимой оказалась кислота. Он в сердцах швырнул оставшиеся плоды в траву. Чуян отвесил ему легкий подзатыльник:
— Чего добром соришь? В следующем месяце созреют — тогда и съешь!
Вернувшись во двор, Чуян по зову свекрови направился на кухню. Матушка Лю намеренно привлекала невестку к стряпне, желая постепенно передать ему тонкости кулинарного искусства.
— Матушка, я только крошево для цыплят замешаю!
Засыпав в мелко рубленый лист горсть отрубей, Чуян быстро справился с делом и встал у котла.
— Запомни, А-Чу, — наставляла матушка Лю, указывая на булькающий варочный котел. — В баранину, окромя редьки, хорошо класть сушеную мандариновую корку. Свежая не подойдет, а вот высушенная на солнце — в самый раз. И запомни хитрый секрет: кабы мы варили целую тушу в большом трактирном котле, туда следовало бы бросить чистую глиняную черепичину. Всякая душнина из мяса вмиг уйдет!
— Черепицу? — изумилась старшая тетушка.
— Так меня моя матушка учила, — со смехом пояснила свекровь. — Почему так происходит — не ведаю, а только помогает исправно!
Едва ужин был готов, во двор влетела детвора. Хэйва, вернувшийся из школы, с порога уловил пьянящий дух вареной баранины, сбросил сумку и кинулся на кухню:
— Тетушка! Мы что, сегодня баранину едим? Не завтра разве?
— И сегодня, и завтра! А ну беги зови всех к столу!
В горнице вокруг дубового стола уселись одиннадцать человек. Места хватило всем, а изобилие яств поражало воображение. По центру возвышался огромный чан с дышащей паром бараниной, а вокруг теснилась дюжина блюд.
Помимо деревенских солений и тушеной свинины, Цюньфэн выставил на стол доставленные с юга морские водоросли и драгоценную вареную говядину. В империи забой пахотного скота строго карался законом, и вкусить говядины удавалось не каждому богачу. Первым делом Цюньфэн подал мясные ломти старшим, а после утянул самый сочный кусок и положил в пиалу Чуяна, дабы тот успел распробовать редкое кушанье.
Особой похвалы удостоилась и грудинка с сушеными грибами, приготовленная руками самого Чуяна.
— А-Чу, испей бульона, пока горячий, — вымолвил Цюньфэн. Наливая из котла исходящую паром юшку, он подал пиалу супругу.
Под добрый смех собиравшихся Чуян принялся за суп. Смущенный до глубины души, он боялся поднять глаза на гостей, и лишь мельком взглянул на второго брата — тот смотрел на него с безграничной нежностью и тихой радостью.