— Матушка, а Второй брат не слишком ли зарывается? Он тебя вообще во что-то ставит? — Лю Юньфэн уставился на невзрачного, но наливного дюжей силой Цзян Чуня, и у него сочувственно заныла поясница. Но раз самого Лю Цюньфэна дома не было, он не верил, что этот мужик осмелится поднять на него руку, а потому без зазрения совести принялся наговаривать на брата.
Госпожа Ли торопливо закивала, тоже с опаской косясь на Цзян Чуня. Лишь когда тот вышел, она окинула горницу беглым взглядом и подхватила:
— И то правда, матушка! А где же гэер Второго брата? Его ведь тоже нет дома! Ушёл к Второму дяде на обед, а тебя бросил? Неужто ты с Вторым братом вот так и перебиваешься?
Госпожа Ли помнила: всякий раз, когда Лю Цюньфэн бранил её, он прикрывался предлогом, будто она неуважительна к свекрови. А теперь его собственный гэер относится к матери ничуть не лучше! Поглядим, с каким лицом он в следующий раз посмеет её упрекнуть.
За последние дни супруги зачастили в родные стены, однако Лю Цюньфэн ни разу не встретил их с доброй миной. Поняв, что урвать хоть что-то из его рук — тщетные мечты, они решили переключиться на матушку Лю. Поживиться сотней му заливных полей казалось им весьма заманчивой затеей.
Урожая с этой сотни му с лихвой хватило бы для снабжения их харчевни в уезде, что сберегло бы огромную кучу денег. К тому же земли дали бы им надёжный тыл: даже если дело с харчевней прогорит, они не вылетят в трубу и останутся пусть небольшими, но землевладельцами.
Едва услышав, как старший сын с невесткой порочат Цюньфэна, матушка Лю смахнула с лица последнюю тень улыбки. Впрочем, браниться она не стала, а лишь заговорила о свадьбе Линьцзы, переводя тему:
— Есть у меня на примете две славные девицы. Поглядите, какая вам больше по душе. Первая — наша, из деревни Лю, младшая дочь Чжан Цяоэр из второй ветви рода Чжан. Про Чжанов мне вам расписывать не надо, сами их достаток знаете. А вторая — из родни вашей Второй тётушки, из семьи Цзянь. У Цзяней всего сын да дочь, зато целых двадцать му заливных полей! Зажиточные люди, и дочка у них воспитана на загляденье, да и по возрасту Линьцзы под стать. К концу года исполнится ей шестнадцать, так что если засватать сейчас, то аккурат к зиме...
— Матушка, с Линьцзы успеется! Ты лучше...
— Как это успеется? Что ж тогда важнее? Вы ради чего в деревню катите чуть не каждый день, если не ради женитьбы сына?
Матушка Лю пристально взглянула на госпожу Ли. Та сообразила, что ляпнула лишнего, и виновато метнула взор на мужа. Но мгновенное смущение тут же сменилось глухой досадой.
Почти двадцать лет прожила она в семье Лю, и отродясь не терпела от этой карги никаких обид! Кто бы мог подумать, что теперь ей придётся сглатывать желчь ради какой-то сотни му земли.
От обиды и унижения у госпожи Ли покраснели глаза, наворачивались слёзы. Лю Юньфэн, не ведая, о чём тоскует женская душа, решил, будто та просто напустила на себя жалобный вид, дабы смягчить сердце матери, и подал ей знак продолжать.
Матушка Лю не обратила внимания на перемигивание супругов. Опустив взор, она тихо спросила:
— Что, в уезде дела у харчевни совсем плохи?
Старуха не ведала, какова жизнь в уездном городе, но видела, как день от дня расцветает их городок. Народу везде одинаково, и если в одном месте густо, в другом неизбежно станет пусто. Не запей у них торговля в уезде, едва ли они стали бы плести столько хитрых словесных сетей, пытаясь обвести её вокруг пальца.
Все трое сидели в главной горнице. Матушка Лю невольно бросила взгляд на первую комнату справа от входа — там родился её первенец, Лю Юньфэн. Именно появление на свет старшего сына принесло ей когда-то долгожданный покой.
И пусть свекровь после этого не стала относиться к ней мягче, молодая женщина хотя бы перестала дрожать от страха, что её выгонят из дома или дадут разводную. Жить стало куда спокойнее.
— Юньфэн, не смогла я вырастить из тебя достойного человека...
В её памяти промелькнули картинки из его детства. Смышлёный, милый мальчик в лет десять внезапно переменился — стал чёрствым, корыстным, привыкшим думать лишь о собственной выгоде.
Сердце старухи сжалось от запоздалого раскаяния. Зачем она не выбила из него дурь при первом же проступке? Зачем выгораживала его даже тогда, когда он бросил родного деда на произвол судьбы?
— Матушка, что за речи у тебя вдруг начались? Что со мной не так? Чем я тебе не угодил? — Лю Юньфэн скривился: слова матери пришлись ему совсем не по нраву.
Лицо Юньфэна омрачилось, и госпожа Ли немедленно подала голос, защищая мужа:
— И то правда! Чем мой Юньфэн плох? Он родителям худого слова не молвил, против воли не шёл! Свёкор вон в каком состоянии лежит, а Юньфэн за ним ходит, ухаживает! Чего вам ещё от него надобно?!
Внезапный напор не смутил матушку Лю. Лишь сухо, без эмоций, она поведала им о недавнем событии:
— На днях Цюньфэн переписал те сто му заливных полей в деревне на моё имя. Сказал: распоряжайся ими, матушка, как сама знаешь.
Старуха притихла, въедливо наблюдая за реакцией супругов. Их лица изменились словно по волшебству: от недавнего гнева и обиды не осталось и следа — расцвела лишь дикая, жадная радость.
Ещё бы им не радоваться! Они-то полагали, что земли по-прежнему числятся за Цюньфэном, и готовились ублажать матушку неделями, дабы выманить отказную. А оказалось, поля уже у неё в руках!
Жадный разворот их настроения окончательно потопил последнюю надежду в душе матери. Больше вести пустые разговоры не имело смысла, и она подрезала их на корню:
— Земля эта — моя. Но век мой клонится к закату, добро всё одно отпрыскам достанется. Посему можете не заискивать передо мной: я уже всё решила. Двум моим внукам отойдёт по двадцать пять му. Из оставшихся пятидесяти — двадцать пять Цюньфэну, двадцать пять — Чуяну. В другой день приведите Линьцзы, я отдам ему грамоту на его долю. Всё на этом. Ступайте.
— Матушка?! Ты что, из ума выжила?! Я же твой родной сын! — Лю Юньфэн взвился на дыбы.
Когда он услышал про двадцать пять му внукам и имя Цюньфэна, то уж решил, что его семье отпадёт ровно половина. Но чтобы следом выплыло имя Чэнь Чуяна?!
Гнев Юньфэна был ничем по сравнению с бешеной обидой его жены. Госпоже Ли казалось, будто старуха отвесила ей звонкую оплеуху при всём честном народе. Ладно уж муж с сыном, но проиграть какому-то гэеру Чэнь Чуяну?!
— С какой радости?! Мой муж — твой старший сын! Я проливала пот в этой семье почти двадцать лет! Да по какому праву ты...
— По праву того, что земля принадлежит мне, а Цюньфэн и А-Чу — мои сын и гэер-невестка. Вы от меня отреклись, так что по совести вы мне более не дети. А терплю я вас исключительно ради Линьцзы, — оборвала её старуха.
Ей резали слух собственные жестокие слова, да и отречься от кровинушки навсегда она бы не смогла, однако правда наконец заглянула ей прямо в глаза. Как бы ей ни приходилось тяжело, старший сын и пальцем не шевельнёт, чтобы помочь. Но стоит ему самому оказаться в нужде — и он мгновенно вспоминает, что у него есть мать.
Теперь она понимала: Цюньфэн был прав от первого до последнего слова. Кабы Юньфэн и впрямь желал проведать мать, получив в наследство харчевню, он за полгода хоть раз да завернул бы в деревню. Но он заявился лишь тогда, когда уездное дело дало трещину.
Супруги столько дней гнули спины и пресмыкались, а получили жалкие двадцать пять му! Госпожа Ли, не помня себя от ярости, грохнула ладонью по столу, вскочила и выкрикнула прямо в лицо свекрови:
— Ах ты, карга слепая! Да подавись ты своими полями, в гроб себе их загреби! Наш Линьцзы и без твоих нищенских подачек в люди выбьется!
Выплюнув брань, она выскочила за дверь. Лю Юньфэн даже не подумал окликнуть её или остепенить. Напротив, он уставился на мать со скорбной укоризной:
— Матушка, неужто в твоём сердце совсем нет жалости?! — заговорил он, закипая с новой силой. — Ладно бабка с дедом — они всегда души не чаяли во Втором! Но ты-то почему так со мной поступила?! У него и так всё есть, так отчего вам жалко хоть малость уступить мне?! Бабка переписала на него все земли Второго дяди! Второй дядя тоже души в нём не чает — даже когда тот заграбастал его поля, слова худого не молвил, да ещё и помогает ему со всеми сделками! А когда мы с Линьцзы просили поделить родовое добро поровну между всеми внуками, как Второй дядя поступил со мной?!
Лю Юньфэн искренне исходил желчью и отчаянием. Он ушам своим не верил. Все они — и сыновья, и внуки, и племянники! Что такого ужасного он совершил, за что весь род отвернулся от него?!
— У него и так богатства куры не клюют! Зачем ему отбирать последнее у собственной матери и у меня?!
Слушать бредовые обвинения было выше сил матушки Лю. Но слепое упрямство сына заставило её заступиться за младшего:
— Когда вы делёжку устраивали и ты ушёл за отцом, твоему брату досталась ровно эта сотня му. У тебя же осталась харчевня, усадьба и полные сундуки серебра! Хоть раз ты подумал о том, чтобы помочь брату? А нынче всё просто поменялось местами! Да и то — живёшь ты куды зажиточнее, чем Цюньфэн в те времена. С чего ты взял, будто имеешь право зариться на его добро? Я живу под крышей младшего сына, ему и отдам всё. А от меня ты давно отрёкся, так к чему же теперь лезешь?
— Матушка!
— Не кличь меня матерью! — отрезала она. — Если впредь собираешься приходить только ради моей земли и блага брата — лучше и вовсе не кажи глаз.
Перед её глазами всплыл канун Нового года два года назад. Старший сын тогда приехал в деревню, да так и прошёл мимо родного порога. У него хватило времени сходить на кладбище и разыграть из себя почтенного сына, но заглянуть к живой матери он не удосужился.
Уже тогда она всё поняла. Поняла, насколько сыновнее сердце эгоистично и глухо к чужой боли. Уже в тот день в её душе остался лишь один сын.
Виновата была она сама — затягивались раны, и она вновь забывала боль. Мечтала, что старший образумится, и собственными руками вонзала нож себе в грудь, портя жизнь младшему.
Слова матери пробили брешь в его спеси. Зная её характер, Лю Юньфэн ощутил липкий укол страха. Она действительно могла вычеркнуть его из своей жизни.
— Матушка, я...
— Уходи. И больше не возвращайся.
Матушка Лю поднялась и, не взглянув на него, побрела к калитке. Лю Юньфэн застыл, ошарашенно глядя вслед её сгорбленной фигуре. Лишь спустя долгое время он беспорядочно утёр лицо рукавом и в ярости бросился прочь.
* * *
Старуха выходила во двор, чтобы позвать Цюньфэна с семьёй к обеду. Недавно между ними вспыхнула ссора. Хоть в последние дни они снова заговорили как прежде и обиды вроде бы улеглись, матушка Лю чувствовала: трещина никуда не делась. Цюньфэн всё ещё таил затаённую горечь.
Остановившись у ворот дома Второго дяди, матушка Лю замешкалась. Несколько раз рука её тянулась к засову, но она так и не решилась толкнуть створку. Тяжело вздохнув, старуха повернула назад.
В глубине души она сознавала: Цюньфэн был прав. Старший сын вернулся не ради родни, а с тайным умыслом, прикрываясь сватовством Линьцзы. Но она закрывала на это глаза. Ей до смерти хотелось, чтобы братья помирились, да и со сватаньем внука помогла бы с радостью. Вот только старуха и помыслить не могла, что старший сын даже не думал о мире — он лишь искал способ снова нажиться за её счёт.
Она-то рассчитывала, что если братья поладят, то подсобят друг другу. У Цюньфэна нынче вон сколько добра, от него не убыло бы приглядеть за старшим. Но они проявляли такую алчность, что сбросили маски из-за одной только сотни му земли!
А ведь эту сотню му матушка Лю отродясь не собиралась отдавать чужим — даже Линьцзы. Эту землю она в своё время вытребовала для Цюньфэна. Сколькими бы плодородными угодьями тот ни владел нынче, эти поля принадлежали ему, и делиться ими с кем-либо старуха не намеревалась.
И разделила она их так лишь потому, что желала выделить внуку хоть какой-то личный надел, а заодно одарить Чэнь Чуяна. С тех пор как этот гэер переступил порог их дома, он ни разу не скривил губы в её сторону, всегда оставаясь заботливым и почтительным. Неужто она как свекровь окажется хуже бабки? Та одарила А-Чу от щедрот, а она, родная мать, оставит его ни с чем?
«Юньфэн, не держи на мать зла», — тихо прошептала она про себя.
Вернувшись в дом, матушка Лю достала из сундука земельные грамоты на ту сотню му. Она твёрдо решила раздать их прямо сегодня. Когда у неё не останется ничего, на что можно зариться, старшему сыну больше не придётся кривить душой перед старой матерью.