Обработав ссадины на лице Лю Цюньфэна, Чэнь Чуян всё-таки решился рассказать ему о том, как бабушка приняла внука за кого-то другого. Цюньфэн озабоченно нахмурился, задумчиво сдвинув брови, но ничего не ответил — лишь отправился в горницу, чтобы побыть рядом со старухой.
Как-никак, сегодня был канун Нового года. Пусть Лю Юньфэн и испортил всем настроение своей выхваткой, праздник никто не отменял — семье Лю предстояло хлопотать над праздничным ужином.
Едва отгремел завтрак, матушка Лю принялась за дело: поставила тушиться свиную голову да сочные свиные рульки. Уши и язык предназначались для холодных закусок, остальное мясо пустят на жаркое, а из рульки приготовят отварную нарезку — байцечжоуцзы, к которой подадут пиалу с пряным соусом.
Когда матушка Лю тушила отборную мякоть, она бросила в казан красную и белую редьку. Наваристый бульон впитал сочный мясной дух, а само мясо напиталось едва уловимой свежей сладостью овощей — этот навар любили все в доме. Но на одном мясе готовка не кончалась: следом поспели тушёная курица и жареная рыба. Ближе к полудню вторая тётушка велела Чуньфэну принести пиалу со свининой цзоуюжоу — любимым кушаньем бабушки.
Чэнь Чуян, хлопоча у плиты, мысленно присчитывал: одних только мясных да рыбных блюд набралось с десяток. Он даже начал беспокоиться, поместится ли такое изобилие на праздничном столе.
Едва последний казан сняли с огня, кушанья начали носить на стол. В канун Нового года никто не спешил накладывать в пиалы рис — первым делом каждому налили по чарке вина. Лю Цюньфэн, разумеется, предпочёл крепкую ядрёную настойку, а вот Чэнь Чуян и остальные, кому крепкое было не по нутру, нацедили себе сладкого вина из зелёных слив — того самого, которым время от времени любила побаловать себя и бабушка.
Едва трапеза началась, старуха снова впала в беспамятство. Долго и дотошно пересчитав сидевших за столом, она вдруг с сокрушительным стуком отложила палочки, насупилась и строго спросила, где же остальные.
— Бабушка, давайте пока кушать, а Линьцзы со своими скоро подойдут, — поспешил успокоить её Чэнь Чуян.
Однако обмануть старуху не удалось. Повернувшись к матушке Лю, она с укором ткнула в неё пальцем:
— Ты как себя ведёшь, невестка?! Мужчин ещё дома нет, а ты уже за стол усаживаешься?!
Матушка Лю даже глазом не моргнула. Подобные выговоры она слышала сотни раз, и куда более обидные, так что ругань давно пролетала мимо ушей. Одно досадно: в такой праздничный вечер шум да перебранка совершенно ни к чему.
Матушка Лю попыталась ласково урезонить старуху, но та и слушать ничего не желала. Вдруг Лю Цюньфэн, сообразив кое-что, сам взялся за палочки:
— Бабушка, неужто забыла? Дядюшка с дедушкой да отцом Линьцзы сейчас в уезде большие деньги зарабатывают! Они только к самому Новому году домой вернутся.
С этими словами Цюньфэн положил старухе в пиалу сочный кусок свинины цзоуюжоу — её любимого лакомства. Блюдо это готовили из отборной грудинки, где нежная мякоть перекладывалась прослойками тающего жирка. Шкурку сначала обжаривали с мёдом, а после долго томили на медленном огне, пока сок не загустел. Мясо ничуть не отдавало жиром — оно буквально таяло во рту, оставляя густой, упоительный аромат.
Подложив мясо, Цюньфэн подал знак матери и Чэнь Чуяну, чтобы те тоже принимались за еду, и сам отправил в рот кусок. Косясь на бабушку, он видел: глаза старухи всё ещё туманились мутью беспамятства, но рука уже сжала палочки. Проглотив сочный кусочек, она растерянно переспросила:
— А разве сегодня не канун Нового года? Где же твой отец?
— Экая ты, бабушка! Какой ещё канун? До праздника ещё жить да жить! Кушай давай.
— Не Новый год?.. — Старуха оглядела горницу, поглядела на сидевших рядом и сбивчиво пробормотала: — А я-то думаю, отчего в доме так пусто... Значит, не пришло ещё время.
— Ну конечно, бабушка, до праздника ещё долго! Налегай на кушанья, — подхватил Чэнь Чуян, поняв хитрость мужа.
Матушка Лю тоже вставила пару ласковых слов. Напряжение спало, и Цюньфэн смог наконец вздохнуть с облегчением, хотя на душе у него остался горький осадок.
Он рассудил просто: раз бабушка запамятовала, что с той роднёй они давно оборвали все связи, она бы до потери сознания упрямилась, упёршись в ожидание. Проще было сбить её с толку, заставить забыть про саму дату — тогда и тоска по семейному сбору отступит, и не придётся морить всех голодом.
Праздничный ужин был спасён, да только каково видеть, что родной человек угасает настолько, что не помнит даже кануна Нового года? Тяжело и тоскливо было у него на сердце.
К тому времени, как с трапезой закончили, на деревню спустились сумерки. Вскоре подоспели и второй дядя со своими — поужинав у себя, они пришли погреться у очага. Потягиваясь у огня, Чэнь Чуян вспомнил о двух старших сёстрах Чуньфэна: разнеслись ведь слухи, будто в этом году они непременно навестят отчий дом, да что-то ни одной не видать.
— Они теперь чужой род, разве отпустят их свекрови в канун праздника? — со вздохом отозвался второй дядя. — В лучшем случае завтра, в сам Новый год, доедут. Кабы хоть до Праздника фонарей у нас погостили — и то радость! Неблизкий путь, чай, сколько лет уж до дома не добирались.
Обе дочери второго дяди вышли замуж в дальние края, и вырваться в родную деревню для них было целым делом. Вторая тётушка в последний раз видела дочек, когда те только разрешились от бремени и прижимали к груди первенцев. С той поры пролетело добрых пять или шесть лет.
При мысли о дочерях на вторую тётушку нахлынула светлая грусть. Она невольно бросила взгляд на младшего сына, Лю Чуньфэна. Тот, не ведая о материнских печалях, беспечно щебетал с Лю Цюньфэном, обсуждая купленные фейерверки.
— Брат, ну давай раньше запустим! — канючил Чуньфэн, дёргая Цюньфэна за рукав. — А то меня сморит, и я всё проплю!
Мальчишка подбивал высыпать во двор, едва сгустятся сумерки. Сам-то Цюньфэн планировал приберечь огни до полночи: по старому обычаю в новогоднюю ночь надлежало бодрствовать до самых первых петухов — в народе верили, что у того, кто заснёт раньше времени, по весне развалятся все межи на полях.
Раз уж всё равно ночевать без сна, то какая разница, когда поджигать фитили? Впрочем, под напором упрашиваний младшего брата Лю Цюньфэн быстро сдал позиции и сдался. Он и не заметил, как у стоящего рядом Чэнь Чуяна потеплели глаза и на губах заиграла улыбка.
Фейерверки — штука дорогая, но раз уж серебро уплачено, отчего бы не полюбоваться ими пораньше? «Раньше запустим — пока глаза не слипаются», — подумал Чуян. Ему отлично ведалось про обычай новогоднего бдения, вот только в прошлые годы второй брат всегда укладывал его спать пораньше, так что выстоять ночную службу Чуяну ни разу не удавалось: ещё задолго до полночи на него наваливалась такая дремота, что хоть веки спичками подпирай.
Не устояв перед упрашиваниями Чуньфэна и тихим ожиданием в глазах Чуяна, Лю Цюньфэн вытащил во двор тяжёлые коробки с шутихами. Второй дядя осторожно вывел под руки старуху-бабушку, и когда вся семья собралась на подворье, Цюньфэн поднёс огонь к первому фитилю.
Чэнь Чуяну отродясь не приходилось запускать диковинные огни. Цюньфэн орудовал длинной лучиной с тлеющим угольком на конце — стоило коснуться им пенькового шнура, как тот моментально вспыхивал весёлыми искрами.
Первое огненное соцветие распустилось в вышине с таким треском, что Чуян едва успел ахнуть, как рядом уже вспыхнул второй ослепительный бутон. Запрокинув голову, он боялся даже моргнуть, но уши всё же зажал ладонями: перед каждым всплеском красок гремел такой оглушительный грохот, что сердце уходило в пятки. Было и страшно, и невтерпёж оторвать взгляд от дивного буйства самоцветов на чёрном бархате неба.
Вдруг чьи-то тёплые ладони мягко накрыли его уши, а к спине прижалось крепкое, надёжное тело. Затёкшая шея Чуяна только того и ждала: угадав, кто стоит за спиной, он расслабился и доверчиво закинул голову, прижавшись затылком к широкой груди мужа. Онемение в мышцах тут же отступило.
Когда над подворьем Лю загремели салюты, ликование охватило не только их дом. Небесный купол не заслонить ничем: огненные снопы взмывали так высоко, что всё селение высыпало на завалинки, заворожённо уставившись в сторону усадьбы Лю.
— Вот и всё... Как быстро! — Чуньфэн разочарованно потянул мать за подол, разглядывая снова потемневший небосвод.
Вторая тётушка потрепала его по макушке и с улыбкой погрозила пальцем Цюньфэну:
— Только твой брат и способен спустить добро на эдакие забавы! Деньги уплачены немалые, а радости — на пару мгновений. Кабы не праздник, сказала бы, что серебро на ветер пустил!
— Ничего не на ветер! — замахал руками Чуньфэн, испугавшись, как бы мать на будущий год не наложила запрет на покупку. — Пусть и ненадолго, зато вся деревня видела! Это же какая выгода!
С этими словами он умоляюще уставился на Цюньфэна, ища у него поддержки.
Лю Цюньфэн мысленно согласился с мнением брата: про то, что видела вся деревня, тот подметил верно.
— Тётушка, в деревне ведь полно наших арендаторов живёт, — добродушно ухмыльнулся Цюньфэн. — Пусть и они порадуются вместе с нами! К тому же серебро затем и зарабатывается, чтобы его тратить. Всё равно его в сундуках не сожжёшь.
— Уж кто-кто, а вы вдвоём на любые прорухи оправдание сыщете! — хоть тётушка и поворчала для порядка, на губах её цвела светлая улыбка. В канун Нового года и впрямь не грех было устроить шумный праздник.
Отгремели залпы, и у Чуньфэна тут же иссяк весь пыл — одолела сонливость. Вторая тётушка увела парня домой укладывать, а вот второй дядя остался: ночное бдение в одиночку — дело тоскливое, быстро в сон клонит, так что он решил присоседиться к Цюньфэну за чаркой хмельного напитка да неторопливой беседой.
Следом за тётушкой отправились почивать бабушка и матушка Лю. Чэнь Чуян стойко сидел подле мужа и дяди почти до часа Быка, но в конце концов усталость взяла своё: голова его отяжелела, и он тихонько приклонился к плечу Цюньфэна, мгновенно погрузившись в сон. Поначалу Цюньфэн хотел потормошить супруга, но, пожалев, бережно подхватил его на руки и понёс в спальню.
Стыдиться перед дядей ему было незачем — сам не раз видал, как тот таскает тётушку на руках. Кабы кто попрекнул, так они бы просто посмеялись друг над другом.
Цюньфэн нёс мужа так плавно и уверенно, что Чуян даже не шелохнулся. Лишь опустившись на мягкую перину, он смутно ощутил смену обстановки и, не открывая глаз, вцепился в рукав Цюньфэна:
— Муженёк... спать хочу...
— Знаю, милый, спи спокойно. Дядя со мной посидит, — Цюньфэн заботливо подоткнул под бока стёганое одеяло, ласково погладил отмякшую от сна щёку гэера и, убедившись, что тот снова сладко запел носом, тихо выскользнул из комнаты.
Когда Лю Цюньфэн вернулся к очагу, дядя, как и следовало ожидать, встретил его лукавой ухмылкой. Перешучивать старшего Цюньфэн не решился, лишь беззаботно отмахнулся:
— Подумаешь! Чай, чужих глазельщиков рядом не было.
Дядя только хмыкнул. Допивая хмельной навар в тишине опустевшей кухни, они перешли к главному — к утренним происшествиям на родовом кладбище.
— Разве я не вижу, что за мошенничество затеяли Юньфэн со своей женушкой? — Дядя вальяжно откинулся на спинку бабкиного кресла, сложив руки на груди, но в голосе его клокотало глухое раздражение. — Держат меня за дурака! В канун праздника явились разыгрывать сиротскую преданность... А парнишка-то, Линьцзы, вовсе с пути сбился. Ведь в детстве такой славный был отрок! И надо же было родителям так изуродовать родное чадо! Полноценный грамотей, а только и норовит выкрасть добро из двора двоюродного деда. Направь он эту прыть на науки — не то что шэнъюаня, так и целого цзюйжэня бы выслужил! В пять лет уже иероглифы разбирал, в семь — стихи на память декламировал... Эх, собственными руками мальчонку сгубили!
— Линьцзы оттого и зачастил к нам в дом, что родители наставили, — без экивоков высказался Цюньфэн. — Надеялись, видать, через бабку надавить, чтобы ты отписал им наделы.
— Это и без слов понятно, на лбу написано! — махнул рукой дядя. — Да ну их в болото. Давай лучше про твои дела. Раз уж с освоением горы всё прошло гладко, после праздников тебе стоит проехаться по округе. Как по мне, нечего искать перекупщиков. Отправляйся-ка ты прямо в Линьчжоу — это ближайший к нам крупный город. Ежели средства позволят, купи там участок да поставь собственную хлебную лавку с амбарами. В Линьчжоу речные пути во все стороны расходятся: заведёшь там своё дело — и собственный урожай без остатка распродашь, и чужие товары к нам переправлять сможешь. Одним ударом двух зайцев убьёшь!
— Оно-то так, дядя, да только Линьчжоу — город богатый, земля там кусается. К тому же мы там чужаки, переходить дорогу местным купцам — дело опасное. Думаю, вернее будет действовать постепенно: сначала сбыт наладим, капитал накопим, а там видно будет, — Цюньфэн лукаво прищурился на дядю. — Не бегать же к тебе за серебром при каждой нужде. Этак разве торговля?
— Эх, да у меня и серебра-то лишнего нет, — со вздохом заговорил второй дядя. — Вот вернутся твои сёстры, раздам им долю. Всю монету на руках распилю на три части: одну нам с тётушкой на старость оставлю, две другие — дочерям. На том всё, выплат им больше не будет. А землю да угодья планирую полностью передать Чуньфэну — пусть сам учится хозяйствовать. Справедливо ли, с убытком ли выйдет — его забота.
При упоминании младшего сына дядя снова вздохнул, и хотя на лице его проступила тревога за будущее непутёвого юноши, в голосе звучала твёрдая решимость: отцовское наследие достанется Чуньфэну.
Лю Цюньфэн давно догадывался о замыслах дяди и прекрасно понимал: все интриги Лю Юньфэна и его супруги обречены на провал. Сколько бы второй дядя ни потакал старухе-матери, максимум, на что они могли рассчитывать, — это небольшая подачка серебром для Линьцзы. У дяди рос собственный сын, и отдавать нажитое кровным потом и мозолями добро чужому отпрыску он бы ни за что не стал.
Заметив, как омрачился лик старшего при мыслях о семейных хлопотах, Цюньфэн не стал подливать масла в огонь и плавно повернул разговор к покупке участка под склады.
— В Линьчжоу я наведаюсь, но со строениями торопиться не стану, — задумчиво проговорил Цюньфэн.
Он понимал правоту дядиных слов, да только торговля — дело тонкое. На незнакомой земле чужаку с ходу утереть нос местным гильдиям не удастся — съедят и не подавятся. Скромных сбережений не хватит на рискованные авантюры.
Дядя и сам сознавал: замысел пусть и сулил скорую прибыль, требовал немалых трудов да времени. Торопить племянника он не намеревался — Цюньфэн молод, сил и ума ему не занимать, а значит, шаг за шагом он достигнет своего.
— Что ж, коль так, первым делом займись амбарами в городке. Поставить стены — дело нехитрое, а вот присмотр за добром поручить надо человеку надёжному, верному.
— Не беспокойся, дядя, это дело я уже передоверил Дачэну.
— Дачэну? Ну, тогда у меня от сердца отлегло. Как отпразднуем Праздник фонарей да дочерей провожу, сам проедусь по округе, похлопочу за тебя. Урожай с твоих склонов собирается такой, что дух захватывает, — дополнительные каналы сбыта никому не помешают!
— Превеликое спасибо вам за заботу, дядя! — Цюньфэн состряпал невинную рожицу, в точности копируя манеру Чуньфэна.
Старший не удержался и добродушно пригрозил ему кулаком:
— Ах ты паршивец! Нашёл время чины распускать перед родным дядей!
— Какие чины, дядя! Я ж от чистого сердца! Хе-хе! Спасибо тебе огроменное, а застенчивость я в сторону отложу — ищи мне купцов побогаче да поболе!
— Ах ты оболтус...