Матушки Лю не было дома, поэтому все заботы о бабушке легли на плечи Чэнь Чуяна.
Вечером, согрев воды, чтобы бабушка могла омыть ноги, Чуян принялся готовить для неё грелки-танпоцзы. В преклонных летах старушка тяжело переносила зимнюю стужу, поэтому для неё наливали сразу две грелки: одну подкладывали под поясницу, другую клали в ноги.
Ранее, бывая в уезде, Чэнь Чуян прикупил пару таких же грелок и для матушки Лю. Жаль только, та не успела ими воспользоваться — пришлось спешно уехать, чтобы выхаживать заболевшего Линьцзы.
Чуян искренне переживал за свекровь, желая, чтобы и той спалось в тепле и покое, да только не ведал, чем занемог Линьцзы и как долго матушке пробыть в отъезде.
Хлопот по дому сейчас хватало, проведать её он не мог. К тому же престарелую бабушку нельзя оставлять без присмотра даже ненадолго: останется одна — и на полдня душой за неё изведёшься. Оставалось лишь втайне надеяться, что свекровь вернётся поскорее и оценит ласковое тепло новых танпоцзы.
Уложив бабушку спать, Чэнь Чуян и сам собрался ко сну. Погасив свечу, он замешкался: в полумраке у изголовья кровати чуть покачивались пёстрые фазаньи перья. Взгляд зацепился за них, и мысли поневоле унеслись к Лю Цюньфэну, уехавшему в горы.
"И когда только вернётся?.."
Чуян успел привыкнуть к тёплому боку под боком. Спать в одиночестве в суровый студёный январь казалось непривычным и зябким, отчего сон никак не приходил.
Думая о Цюньфэне, Чуян заново переживал те несколько дней, что они провели в горах. На мгновение мельком припомнилась даже снежинка Сюэхуа, но образ её быстро растаял, уступив место воспоминаниям о днях, проведённых плечом к плечу с мужем.
Тогда они ещё толком не знали друг друга. По дороге он едва осмеливался подать голос, спросив лишь, скоро ли они доберутся до дома дядюшки, а потом долго трепетал от собственной дерзости. Теперь же он насквозь изучил характер Цюньфэна и говорил с ним без прежней робости и опаски.
"Матушка, это наверняка ты бережёшь меня с небес..."
Чуян верил: эта благословенная судьба и добрый муж посланы ему молитвами покойной матери.
В окрестных деревнях строго соблюдали обычаи: на могилы предков ходили в канун Нового года и на праздник Середины лета. В этом году помянуть мать у её надгробия он уже не успевал. Но в следующем всё изменится. Вот построит Второй брат свой дом, перенесут прах матушки поближе — и её могила больше никогда не останется заброшенной.
Одолеваемый разношёрстными мыслями, Чуян не заметил, как сомкнул веки и погрузился в сон. Ему и в голову не приходило, что Лю Цюньфэн в этот самый час бессонно метался на ложе. Впрочем, по правде говоря, с самого приезда в горы Цюньфэн не знал ни одной спокойной ночи.
* * *
Деревня Дапин ютилась слишком далеко от Деревни Лю, поэтому Цюньфэн с самого начала не рассчитывал привозить батраков с равнины. Да только среди местных горцев работящих людей находилось немного. Иначе как объяснишь: владея столь обширными и плодородными землями, они перебивались со скромных урожаев и не могли скопить серебра даже на пару му земли в долине?
Впрочем, встречались и те, кто просто не переносил душного климата равнины и раздольной жизни под горой.
Поездка Цюньфэна в горы под предлогом беспокойства о Чэнь Цзиане на деле имела иную причину — ненадёжность местных наёмных работников. Он опасался, что те станут отлынивать, спрячутся от морозов по домам и не вывезут упревший навоз на поля, а неопытный Цзиань просто растеряется перед наглыми местными заводилами.
Из-за сурового горного климата главными культурами здесь служили белая фасоль да картофель, прочее сажали лишь к столу. Паслен давал отменный урожай — его убирали дважды в год, да и особого ухода после посадки он не требовал, оттого горцы сеяли его охотнее всего.
Едва Цюньфэн ступил на порог, Чэнь Цзиань доложил: несколько дворов до сих пор не вывезли удобрения на выделенные наделы, однако просил не переживать — дескать, крестьяне божатся, что вот-вот возьмутся за дело.
Цюньфэн, съевший не один пуд соли в общении с людьми, сразу уловил подвох. Подобные отговорки не предвещали ничего хорошего.
В эту пору иных полевых забот не водилось: знай себе выскребай скотные дворы да складывай перегной в кучи, чтобы по весне унавозить землю и ждать милости от небес. Коли крестьяне сидят без дела, отчего тянут резину? Почему ждут окрика, а на напоминания отвечают дерзкими отмашками?
Цюньфэн промолчал, а на следующее утро попросил Цзианя проводить его по указанным дворам.
Разумеется, застали они батраков не на полях. Все как один, развалившись у очагов, грели бока и пекли в золе картошку, даже не помышляя о работе на морозе.
Цюньфэн ждал подобного, а потому сберёг холодное спокойствие. А вот Цзиань вспыхнул от обиды и ввязался в перепалку.
В отличие от арендаторов, отдающих хозяину половину или три четверти урожая в качестве арендной платы, наёмные батраки получали жалованье каждый месяц. Урожай их не касался — работай на совесть и забирай монету.
Лю Цюньфэн привык действовать решительно. Убедившись, что перед ним откровенная орава отпетых лодырей, он не стал входить в раж. Напротив, слегка улыбнулся, заметил, что погреться у огонька в стужу — дело приятное, круто развернулся и ушёл.
Бездельники лишь ухмыльнулись им вслед, решив, что молокосос с равнины струсил. Они и не догадывались, что Цюньфэн тут же отдал их наделы другим работящим людям.
Батракам платили помесячно. За два месяца они привыкли получать серебро ни за что, и отдавать кормушку не желали. Сметнув, в чём дело, лодыри примчались в усадьбу дядюшки Сюя — просить заступничества.
Не то желая надавить, не то рассчитывая вызвать жалость, они притащили с собой всех от мала до велика. Четыре-пять семейств — добрые полсотни ртов — валом повалили на двор Сюев.
Хоть усадьба Сюев всегда кипела жизнью, в зимние холода все сидели по тёплым комнатам. Потому шумная орда промаршировала по деревне практически без свидетелей.
Лю Цюньфэн остановился у дядюшки, а не у Цзианя. Когда незваные гости заявились на порог, он как раз обдумывал план весенне-полевых работ.
Глядя на эту ораву, пришедшую якобы за милостью, а на деле готовить бунт, Цюньфэн окончательно отбросил последние сомнения.
— Старший дядюшка, сделай одолжение.
Он попросил родню собрать в усадьбе всех остальных наёмных рабочих, которых успел нанять ранее.
Старший дядя Сюй побоялся оставлять племянника один на один с бузотёрами, поэтому вместо себя отрядил со двора сыновей.
Лодыри видели, как парни бросились врассыпную, но лишь усмехнулись: подумаешь, побежали за подмогой! Семья Сюй хоть и местная, а роднёй в округе с ними не сравнится. Они-то здесь корни пустили от дедов-прадедов, вся округа им сватья да братья — кого тут бояться? Потребуется — сами кликнут клич!
— Хозяин Лю! Ты обязан всё нам разложить по полочкам! — вылез вперёд сорокалетний мужик. Кренастый, низкорослый, с густой всклокоченной бородой, он походил скорее на лесного разбойника с большой дороги, чем на мирного пахаря. — Ты нас нанимал, ты же теперь от ворот поворот даёшь! Столько времени впустую ушло! Каким бы ты ни был хозяином, а своенравничать не смей!
Лицо — зеркало души, и Цюньфэн сразу понял: перед ним редкий прохвост.
Но ни тени страха не отразилось на лице Лю Цюньфэна. Он спокойно поднялся, подвинул табурет ближе к бородачу и снова опустился на него. Окинув толпу пронзительным взглядом, он с ледяным сарказмом произнёс:
— Столько времени впустую? Какое же время я у тебя отнял? Время, что ты просиживал у очага? Или время, за которое ты уплетал пёченую картошку?
Цюньфэн лично обошёл их наделы — поля стояли голыми, ни кучки навоза. Он побывал и в их избах: ни болезней, ни экстренных бед у них не водилось. Они просто не хотели выходить на мороз, предпочитая греть бока.
Видя их наглую уверенность в своей правоте, Цюньфэн усмехнулся. С подростковых лет работая с арендаторами, он знал: крестьянин в большинстве своём честен и вынослив. Он всегда помнил наказ второго дяди: «Землепашцу жизнь даётся нелегко, не выжимай из него последнее». Стоит немного ослабить хватку — и в бедной семье на столе появится лишняя пиала белого риса или кусок свинины.
Но с подобным хамством он столкнулся впервые.
— Какая глупость! Свою лень и просиженные дома дни вы решили повесить на меня? Раз уж вы так ловко считаете чужие убытки, давайте-ка я посчитаю ваши!
Цюньфэн унаследовал от дяди доброту к простым людям, но тряпкой никогда не был. Он походил на туго взведённую пружину: давят на него — получи отдачу.
Не беря в руки счёты, Цюньфэн ткнул пальцем в бородатого заводилу:
— На твой двор выделено десять му земли. Возьмём наименьший урожай — две тысячи цзиней картофеля с одного му. С десяти му выйдет двадцать тысяч цзиней. По договору половину — десять тысяч цзиней — ты обязан сдать мне. По самым скромным ценам городка Хайтан это двадцать тысяч монет, или двадцать лянов серебра.
Цюньфэн чеканил каждое слово, его чистый, звонкий голос разносился по двору. Толпа невольно притихла — расчёт был верен.
Заметив ошеломлённые лица бузотёров, он продолжал:
— Но это при условии, что земля ухожена! А коли вы палец о палец не ударили, урожай снизится вдвое. Стало быть, из-за твоей лени я уже потерял десять лянов!
— Враньё! Кто так считает?! — взревел бородач. Сложные цифры пролетели мимо его ушей, но сумму в десять лянов он уловил чётко: этот щегол с равнины вешает на него долг!
Цюньфэн и не думал останавливаться. Игнорируя крики, он перевёл взгляд на остальные семейства:
— Любой земледелец знает: можно опоздать с чем угодно, но только не со сроками! Упустишь время удобрения и сева — останешься без хлеба!
При мысли о загубленной земле Цюньфэн зычно расхохотался и, повернувшись к горам, указал рукой на дальние склоны:
— На дворе канун декабря! У честных хозяев поля уже усыпаны навозом. Пройдёт Новый год, хлынут дожди — пора высаживать рассаду. А если земля гола и пуста, в апреле вы вместо паслена выкопаете собачьи катышки! Вы до сих пор палец о палец не ударили — рассчитываете в апреле сотворить чудо и вытащить урожай из воздуха?!
Каждое слово было обращено ко всем батракам, и те прекрасно всё понимали.
Да только лодырям было плевать на урожай! Они не арендаторы, им с тех мешков ни гроша не перепадало — они получали фиксированную подневно-месячную плату. Погибнет урожай — да и бес с ним!
Бузотёры не ждали, что барчук окажется столь искушён в крестьянском труде, да ещё и не побоится мороза проверить поля. Однако отступать не намеревались — их волновало только серебро.
— Как ни крути, а уговор был на год! Мы ради твоих полей от других заказов отказались! Вынь да положь наше жалованье!
Поняв, что по совести им не победить, лодыри завели песню о прежних договорённостях. Цюньфэн хотел расстаться миром, но, видя бесстыдство наглецов, решил отплатить им той же монетой.
— Продолжим подсчёты, — спокойно заговорил он. — Из-за вашей халатности я потерял по ляну серебра с каждого му. Теперь посчитаем упущенную выгоду. Всякий знает: серебро, отданное в лавку менял, приносит проценты. Десять лянов за год дадут семь цяней прибыли. Если бы эти деньги лежали в ростовщической лавке, я получил бы куда больше. Так давайте посчитаем, сколько вы мне задолжали за срыв сроков! Думаете, вашего жалованья хватит для покрытия долга?
Жалованье составляло всего два цяня в месяц. По расчётам Цюньфэна выходило, что батраки ещё и останутся ему должны!
В деньгах крестьяне разбирались отлично. Толпа взорвалась гневным воплем, а бородач, окончательно потеряв обладание, засучил рукава и ринулся на Цюньфэна с кулаками.
Цюньфэн не желал выставлять себя зачинщиком драки. Он сидел неподвижно до последней секунды, пока верзила не навалился на него. В то же мгновение Лю ушёл в боковой кувырок, вскочил на ноги и с размаху впечатал сапог в затылок промахнувшегося обидчика. Тот со свистом полетел носом в деревянную спинку табурета.
Дикий вопль огласил двор. Сыновья и братья бородача кинулись на выручку, но родня Сюй тут же вступилась за Цюньфэна. На площадке завязалась свалка, а в самом её центре Цюньфэн и бородач сцепились в смертельной схватке.
Противник весил пудов восемь — низкорослый, но кряжистый. В открытом состязании в силе Цюньфэн уступил бы, но годы купеческих скитаний по опасным трактам научили его драться. Он выживал в стычках с лихими людьми и буйными караванщиками, опираясь на две вещи: зверскую жестокость и подлые, точные удары.
Едва верзила попытался сбить его с ног, Цюньфэн с размаху всадил колено ему в пах. Мужик взвыл и прогнулся, а Лю уже вонзал пальцы ему в глаза и молотил сапогами по голеням. Даже когда туша навалилась сверху, Цюньфэн зажмурился и со всей дури боднул противника лбом в переносицу.
Навалившийся сверху бородач оказался залит собственной кровью. Почувствовав, что серьёзных увечий сам не получил, Цюньфэн незаметно измазал свои ладони чужой юшкой и густо растер её по собственным щекам...
Большинство людей полагает, будто победа в драке решает всё.
Нанимаясь на бой, бородач рассчитывал запугать и избить молоденького хозяина. Но в начавшейся потасовке ужас охватил его самого.
Ни в споре, ни в драке они не могли одолеть чужака. В душе лодырей вспыхнуло раскаяние за затеянную смуту; теперь они молились лишь об одном — чтобы на шум прибежала деревенская родня и вызволила их.
Да только они забыли: раз их роды укоренились в этих краях, то и семья Сюй пустила здесь глубокие корни. Вся деревня переплетена родственными узами, и вспыхни большая рознь — сладко не поздоровится никому.
К тому же дураков нет: кто станет портить отношения с богатым землевладельцем ради дальних, сомнительных родичей?
Скупка Цюньфэном горных земель давно перестала быть тайной. Батраков у него числилось превеликое множество, и честных тружеников среди них было несравнимо больше, чем лодырей. Естественно, нормальные работники встали на сторону кормильца-хозяина.
Двор Сюев полнился сбегавшимся народом. Хотя Цюньфэн разбил противнику лик в кровавую кашу, сам он выглядел не лучше. Окружённый дядюшками и двоюродными братьями, он стоял с залитым «кровью» лицом и со свирепой решимостью взирал на разбитых бунтовщиков.