Дни летели незаметно: вот уже и двадцать седьмое число наступило, а Линьцзы гостил у них третий день.
После завтрака Чэнь Чуян как бы между прочим поинтересовался, когда парень собирается домой и приедет ли за ним кто-нибудь из родных. А если навестить его некому, он сам согласился проводить его двадцать восьмого числа.
Услышав о возвращении, Линьцзы тут же прильнул к бабушке, обнял её за руку и заверещал, что не стоит Чэнь Чуяну беспокоиться: мол, они ещё дома обо всём договорились, и за ним приедут только двадцать девятого.
— Нынче дедушка к бабуле точно не приедет, да и у отца времени нет. Вот я и побуду подле неё пару дней — исполню за них сыновний долг.
После этих слов спорить никто не стал: зачни сейчас разговор об этом, и настроение у всех испортится.
Чэнь Чуян, размышляя над его словами, мысленно согласился — парень прав. Совсем недавно в семье прогремел такой скандал, что та родня ещё долго не осмелится показаться в деревне Лю. Хоть старуха и жила теперь с ними, для Лю Шиминя этот дом оставался подворьем его сына. Разве пойдёт упрямый старик к человеку, с которым сам же разорвал семейные узы?
День выдался погожим. Взглянув на ясное небо, Чуян принялся выносить во двор бамбуковые плетёнки: солнце стояло припёком, и нарезанная редька, пролежав на воздухе всего несколько дней, уже почти подсохла. Подвяленный дайкон становился совсем тощим. Прежде плетёнки ломтиками ломились, а нынче казалось, будто на дне лишь горстка осталась. Самое время пересыпать всё на один решётчатый настил, а освободившиеся бамбуковые подносы пустить под другие заготовки.
В огороде сушить можно далеко не только редьку. Вчера Чуян уже заквасил порцию солончаковых овощей, а теперь подумывал приготовить вяленую кислую зелень. В июньский зной нет ничего милее, чем испить пиалу студёного супа из кислой капусты — ничто так не утоляет жажду и не спасает от душного зноя.
За этими хлопотами его и застал Лю Чуньфэн. Сегодня деревенские собирались уйти на реку за рыбой, и парень, не дождавшись срока, едва сгорал от терпения.
— Куда ты так торопишься? — усмехнулся Чуян. — Знаю я, как у вас реку перегораживают. Народ только-только на берег подтягивается да камни таскает. Нам те валуны всё равно не поднять, толку рваться с самого утра?
В его родной деревне Мэй за рыбой ходили точно так же. Зимой река мелеет сама собой, а если перегородить русло запрудой из камней и песка, пустив воду в обход, старое русло и вовсе обсыхает — глубина там остаётся едва до бедра взрослым мужикам. Как только река обессилеет, в воду бросают толчёную траву опьянения рыбы. Рыба, что скрывалась по щелям между донными валунами, дуреет и всплывает на поверхность брюхом вверх. Остаётся лишь подбирать её сачками да тазами — считай, даром даётся.
В деревне Лю промысел вели точь-в-точь так же, разве что само место благоприятствовало ловле куда больше. Река перед деревней Лю аккурат у въезда разделялась на два рукава. Меж ними лежала обширная отмель — заросший камышом остров с песчаными косами и россыпью дикого камня. Издали этот островок напоминал туловище исполинского гуся: у «гусиной головы» поток расходился надвое, а у «хвоста» сходился вновь. Когда деревенские решали перекрыть реку, им достаточно было завалить один из рукавов у той самой «головы». Поток целиком уходил в соседнюю протоку, а освободившееся русло постепенно пересыхало, открывая богатые уловы.
Линьцзы, заслышав про ловлю, загорелся желанием пойти с ними. Чуньфэн был только рад компании и тут же потащил гостя помогать, дабы скорее закончить сушку и забежать за гэером Линем.
Пока Чуян возился у настилов, подошла вторая тётушка. Она принесла Чуньфэну деревянное ведёрко и сачок: раньше найти не могла, а теперь перерыла весь дом. Сачок этот был сработан на особый лад — круглый, на длинной рукояти, точь-в-точь ловчая паутина для тутовых шелкопрядов, аккуратный и ладный.
— Тётушка, да не к спеху вовсе, — улыбнулся Чуян. — Я думал, выберемся после полудня, когда солнце пригреет.
День хоть и выдался погожим, а всё ж на дворе стоял лютый декабрь. На реке всяко будет сквозить, так что торопиться не стоило. Час Овцы — самое тёплое время суток. К тому сроку и мужики на реке уже закончат главную работу, так что останется спокойно поймать немного мелочи забавы ради и вернуться до сумерек.
Вторая тётушка лишь кивнула, а вот Чуньфэн немедленно завыл:
— До часа Овцы ещё больше часа ждать! Брат Чуян, пойдём сейчас, а? Смотри, редьку-то уже разостлали!
— Коли так, соберём ещё пару корзин свежей зелени, — непреклонно отозвался Чуян, водружая последнюю плетёнку на деревянную стойку. Взглянув на ровный ряд уставленных каркасов, он почувствовал глубокое удовлетворение. Не поддаваясь на капризы и жалобы Чуньфэна, он подхватил того под руку и потащил в огород. — Пускай матушка всё вымоет, а вечером я заквашу зелень, чтобы потом засушить.
Линьцзы отродясь в огороде не гнул спину. И то, что он только что подавал решётки, было лишь из уважения к Чуньфэну. Увидев, как Чуян беззастенчиво потащил того гнуть спину на грядках, парень насупился. Поначалу он пытался сдержаться, но, заметив, что вторая тётушка ещё не ушла, с огорчением пробормотал:
— Вторая бабушка, а младший дядюшка и раньше таким был? Нынче его будто подменили — всё в доме под себя подмял, один за всех решает.
— Он — супруг твоего второго дяди! Кому ж ещё хозяйство вести, как не ему? — с ходу осадила его тётушка. Ей совершенно не хотелось крутить словесные реверансы. Заметив малейшую попытку навести тень на плетень, она высказалась с прямой беспощадностью: — Твоя матушка, чай, тоже дома всем заправляла, пока здесь жила? А ты хоть и считаешься грамотеем, а повадки перенял у деревенских кумушек — юлишь да вокруг да около ходишь! Не тошни мне дух.
Линьцзы от такой отповеди вмиг вспыхнул до самых ушей.
Коли спрашивать, кто в роду Лю больше всех невзлюбил Линьцзы, так то была как раз вторая тётушка. Все её старые раздоры со свекровью упирались в делёж семейного добра, а этот мальчишка был излюбленным внуком и главным наследником. Сколько обид тётушка терпимо сносила от старухи, столько же лютой ненависти питала к госпоже Ли — а теперь и на Линьцзы смотреть не могла без отвращения.
Бросив колкость, вторая тётушка развернулась и ушла, даже не глянув на парня. Линьцзы долгие минуты стоял как вкопанный, не ведая, куда девать глаза, пока наконец не побрёл к кухне. Но едва он переступил порог, как из глубины дома донеслись голоса бабушки и матушки Лю.
— Сколько у тебя серебра при себе есть, отдай Цюньфэну на первое время, — неторопливо, но внятно говорила старуха. — Я тут перебрала свои сундуки... Звонких монет немного — всё больше то, что присылал второй сын. Зато найдётся пара безделушек, за которые дадут хорошую цену. Вот вернётся супруг Цюньфэна, пусть заложит всё в ломбард. Лян двести-триста для Цюньфэна наскребём.
Подслушав, что даже если бабушка заложит драгоценности, выйдет всего три сотни лянов, Линьцзы скривился от досады. Мать-то приказывала угодничать перед старухой, уверяя, будто у той припрятано немалое богатство. Похоже, ошиблись: реальных денег с неё не сорвёшь. Вот если б заполучить сотню му заливных полей, принадлежавших роду... Ему ведь скоро жениться, а за душой — ни гроша собственного имущества!
Разгоревшись жадностью к земельным угодьям, парень затаил дыхание и прижался к косяку, пытаясь выведать, чем ещё владеет бабка.
Матушка Лю, не подозревая о подслушивающем за дверью внуке, услышала про серебро для сына и возразила:
— Бабушка, не печальтесь вы так. Цюньфэн нынче в нужде не сидит. В крайнем случае второй дядя заступится, не бросит же племянника. Серебро берегите для себя, где это видано, чтобы старики из своих запасов молодых содержали?
Хоть матушка Лю и перестала таить обиду на свекровь, обращение изменила навсегда: свекровью или матерью более её не величала, а звала просто «бабушкой Цюньфэна», как повелось от детей. Старуха против такого обращения не возражала: так оно и было по правде — одна оставалась бабушкой, другая матерью, а прежней покорности невестки уже не вернуть.
Линьцзы надеялся услышать про поля и остатки добра, но, понимая, что разговор зашёл в тупик, с непринуждённым видом переступил порог. Усевшись подле старших, он изображал из себя заботливого внука, а сам судорожно перебирал в уме услышанное.
«Верно мать говорила: главное богатство — у второго деда. Значит, надо во всём угождать бабушке. Лишь она одна может надавить на второго дедушку».
Парень и не подозревал, что Чэнь Чуян давно раскусил его хитрости. Оттого Чуян и держался с ним чуждо и суховато — настолько, что даже доверчивый Чуньфэн это заметил.
— Брат Чуян, ну не злись ты на Линьцзы, — бубнил Чуньфэн, обрывая сочные зелёные листья. Капусту-листовушку, в отличие от пекинской, с корнем не выдёргивают: срывают верхние побеги, и куст снова даёт суккулентную зелень. — Родители у него, конечно, дрянь, да только сам Линьцзы не такой! Он в детстве за меня заступался, сладостями делился... Он ко мне со всей душой!
Возле каждого стояло по плетёной корзине. У Чуяна она уже полнилась с верхом, а у Чуньфэна едва прикрывала дно. Чуян молча слушал его заступничество, не прерывая работы, хоть слова так и рвались с языка. Лгать Чуньфэну и поддакивать не хотелось, но и вываливать с ходу правду об истинной личине Линьцзы было нельзя. Мальчишки выросли вместе, деля и игры, и проказы; они приходились друг другу родней и закадычными друзьями. Разбей сейчас эти иллюзии — Чуньфэн просто не поверит.
— Брат Чуян, ну что ты молчишь? — Чуньфэн отбросил слипшиеся листья и сорвал у самого корня стебелёк с мелкими жёлтыми соцветиями — траву Пять Облаков. Он весело покрутил цветком перед носом Чуяна: — Смотри-ка! Отец говорил, эта травка ядовитая — курам давать нельзя, а вот кролики от неё без ума!
Чуян вздохнул, глядя на его беззаботную улыбку. Эх, Чуньфэн, Чуньфэн... Ты ведь вовсе не упрямый кролик, которому ядовитая трава нипочём. Ты — глупенький цыплёнок, для которого эта ядовитая зелень станет гибелью! Если Линьцзы — ядовитый сорняк, то его родичи — жвачные кролики, а вот бедный Чуньфэн в этой стае — лишь беспомощная птаха.
Когда солнце поднялось к самому зениту и залило светом всю округу, Чуян снарядился на реку. Ещё на подходе они увидели пестреющую толпу на берегу: даже гэер Линь с братом и невесткой прибежали раньше них. У самой воды суетились Сяо Гу и прочая деревенская детвора, вылавливая шуструю мелкоту из оставшихся луж.
Едва ступив на берег, Чуньфэн тут же рванул в гущу событий. Ледяной студёной воды он, впрочем, побоялся и разуваться не стал — лишь выискивал малька по мелким запрудам.
Чуян холода берёгся, да и не голодал, чтобы лезть в студёную реку. Сговорившись со здешней детворой, что скупает их улов за пару медяков, он забавы ради принялся бродить вдоль края, разглядывая гальку. Омытые водой каменья были гладкими и пестрели невиданными узорами: одни шли розоватыми волнами, другие словно таили в себе россыпи ночных звёзд. Если искать не спеша, среди них попадались настоящие диковины.
Отобрав несколько самых ладных галек, Чуян засмотрелся на пышные заросли камыша на том берегу. Дома пылилась ваза — сухие серебристые метёлки смотрелись бы в ней очень славно.
В этом месте вода не доходила и до середины икры, перебраться на ту сторону можно было даже не разуваясь — перешагивая с валуна на валун. Чуян уже примерился, но вовремя передумал. Пока тростник колышется у воды густыми снопами — глазу мило: дунет ветерок, и белоснежные султаны колышутся, словно спустившиеся на землю облака. А сорви охапку — потеряют всю красу, да ещё рассыплются по комнатам летучим пухом, замучаешься подметать.
Пошатавшись ещё немного и набрав полные карманы каменьев, Чуян заскучал. Он поднял глаза поискать спутников и содрогнулся: Чуньфэн уже скидывал обувь! Чуян с криком бросился к нему:
— Чуньфэн! Ты что удумал?! Не смей лезть в воду, застынешь ведь!
В империи Янь строгости в отношении полов были не столь суровы, чтобы прикосновение или голая лодыжка лишали человека чести, а к гэерам и подавно относились снисходительно. Но Чуян удерживал его исключительно из опасения за здоровье. Чуньфэн же, кивнув на Линьцзы, который задрал штанины выше колен и уже вовсю размахивал сачком посреди реки, заканючил:
— Брат Чуян, да смотри же — Линьцзы вылез! А я ж куда крепче него! Он в детстве из хвороб не вылезал, а я ни разочка не занедужил!
— Он — парень, а ты — гэер! Разве ж можно вас равнять? — Чуян ласково подхватил его за рукав, уговаривая точно дитя. — Будь умницей, послушай меня. Я уже договорился с ребятнёй, перекуплю у них всю мелочь, а вечером нажарю тебе хрустящих рыбок.
Чуньфэн тяжело вздохнул и сдался:
— Ну ладно...
Неподалёку от них замер Линь Хуань с невесткой. Тот орудовал сеткой на мелководье, а невестка шла следом с деревянной бадьёй, причём оба осторожничали, обуви и сухих одежд не снимали.
Указав на них Чуньфэну, Чуян потянул его за собой. Но не успели они сделать и десятка шагов, как до ушей донёсся знакомый оклик. Оглянувшись на главную деревенскую дорогу, Чуян обомлел: по ней на муле ехал Лю Цюньфэн!
— Чуньфэн, твой брат вернулся! Постой... А где же мой? Они ведь уговаривались вместе ехать за вторым братом!
Чуян вытянул шею, всматриваясь в дорогу, но ни впереди, ни позади Цюньфэна фигура Чэнь Цзианя так и не появилась. На душе у него мгновенно заскребли кошки. Нужно срочно выведать, не стряслась ли в горах беда! Отчего задержались на столько дней, да ещё и второй брат остался там?
Чуньфэн уходить с берега отказался. Чуян раз пять строжайше запретил ему ступать в воду и только после этого на всех парах помчался к дому. Лю Цюньфэн всё ещё поджидал его у въезда в деревню.
Завидев супруга, Цюньфэн спешился с мула Дацина и, поведя животное под уздцы, пошёл рядом. Чуян с ходу засыпал его градом расспросов. Цюньфэн, понимая его тревогу за брата, перебивать не стал, но дело было слишком недолгим для уличного разговора. Переняв шаг, они устремились к подворью.
Войдя во двор, Цюньфэн бросил поводья Дацина и увлёк Чуяна в комнату. Матушка Лю лишь недовольно сдвинула брови, глядя на резвившегося мула: подойти ближе и привязать скотину она опасалась — кабы не лягнул.
Плотно притворив дверь, Цюньфэн усадил Чуяна на лавку и без экивоков начал рассказ:
— На полях вышли неладицы, но ты не тревожься — всё улажено. А вот второй брат душой изболелся, оттого и отказался наотрез возвращаться. В апреле следующего года я сам свезу тебя к нему: аккурат наступит пора копать картофель, заодно и мне подсобишь.
Цюньфэн попытался уложить всё в пару фразочек, но от такой сжатости Чуян перепугался ещё пуще.
— Да что там произошло-то?! Расскажи толком! — Чуян уже едва не плакал от злости и страха.
Цюньфэн, видя, что шутки плохи, решил не таиться. Как Цюньфэн и опасался, на угодьях не обошлось без вредительства. Вот только подлость незваных гостей превзошла все его худшие ожидания. Цюньфэн ждал, что к осени найдутся охотники потягать созревший урожай, а мерзавцы посягнули на самое святое — на семенной материал.
— В декабре аккурат сажают картошку. Днём заделываем клубни в грядки, а ночью воры выкапывают всё до единой штуки! Благо всходит она быстро. Второй брат заприметил, что на целых делянках нет ни росточка, раскопал пару лунок — а там пустота! Тут-то он всё и понял. Пришлось повозиться, пока я не сцапал парочку голубчиков и не сдал их в уездный ямен. Порча посевов и воровство семян — преступление тяжкое. Самих-то татей за решётку упрятали, а вот семейки их снаружи остались да давай козни строить. Были кое-какие трения, но ты не сомневайся — я всё утряс, чистенько вышло.
Помянув дерзких воров, Цюньфэн ухмыльнулся. Чуян, который всё это время сидел как на иголках, вспыхнул:
— Чему ты скалишься?! Ну-ка рассказывай по порядку, а то у меня всё в голове перепуталось! Как ты их выследил? И как осадил их родственничков?
— Всё-всё, не сердись, молчу, — Цюньфэн сделал серьёзное лицо.
— Ты зубы не заговаривай! Говори толком — как поймал и как уладил? — Чуян всей душой болел за горные поля. Это ведь главный доход семьи! Все долги перед вторым дядей расплачивать рассчитывали именно с горного урожая, там и травинки лишней потерять нельзя!
От досады ему казалось, будто Цюньфэн нарочно тянет резину. Цюньфэн впервые видел супруга в такой яростной нетерпеливости. Это показалось ему страсть каким милым, но искушать судьбу он не стал и выложил всё как на духу:
— А-Чу, знал бы ты, каков твой муженёк! Умён — дальше некуда! Задумали меня вокруг пальца обвести — да где им! Земли в горах много, караулить на грядках — пустая затея. На то воры и рассчитывали, думали, безоружен я. Да только я в поле ночевать не стал, а пошёл прямо к их подворьям! Поймать татя — дело нехитрое. Перебрал всех, кто имел на меня зуб, приставил к их домам верных людей. Чуть стемнело — воришки за порог, а мои парни следом. Так их с поличным и накрыли!
— Задумка и впрямь толковая. А с роднёй-то как распутался? Там ведь кругом свояки да близкие! Ты человек прихожий, увёл деревенских под стражу — разве ж местные это спустят? Это ж бунт на весь уезд! — хоть Чуян и слышал, что всё улажено, на сердце у него оставался тяжёлый камень.
Цюньфэн снова расплылся в улыбке, но, получив строгий взгляд Чуяна, моментально сдал назад:
— Так у меня ж побратим есть! А кем его старший брат служит? Настоящим яменским стражником-путоу! Я попросил брата Яна, тот забрал арестантов из городка Хайтан и препроводил прямиком в уездный суд. Воровская родня как про уезд узнала — вмиг притихла!
После таких подробностей от сердца Чуяна наконец отлегло. Да и решение второго брата остаться стало понятным. Чэнь Цзиань наверняка клял себя за недосмотр: его ведь звали управляться с землями, а под самым его носом творилось такое безобразие.
Чуян всё ещё вздыхал о брате, а Цюньфэн уже выставил физиономию в ожидании награды. Он ткнул пальцем в собственную щёку и подался вперёд. Чуян ли не знал этих повадок?
Быстро оглянувшись на дверь, Чуян чмокнул его в щёку. Довольный Цюньфэн хитровато прищурился и прошептал:
— А знаешь, кто среди тех воришек попался? Тот самый подлец, что давеча смел тебя обижать! Я за тебя отомстил — посмотрю, как он теперь распустит свой поганый язык!
— Лю Фэй?! Его тоже сцапали?
— И как ты только помнишь имя этого ничтожества? Бык он там или конь — какая разница! Главное, помни: этот мерзавец больше не дерзнёт и рта открыть.
— Понял я, понял... — Чуян про себя лишь улыбнулся: «Экий ревнивец — даже из-за чужого имени вспыхнул!»