Лю Цюньфэн за всю ночь так и не сомкнул глаз: он прекрасно понимал, какая участь ждёт Лю Юньфэна.
На рассвете, едва запели петухи, в доме началось движение. Поднявшись с постели, Лю Цюньфэн увидел, что его матушка уже давно на ногах — греет на всю семью воду для умывания.
— Матушка.
Лю Цюньфэн сел рядом с Сюй Миньфэн. Лишних слов не требовалось. Если уж он сам не мог уснуть, то каково было его матери? Разве смогла бы она проспать до утра?
— Цюньфэн... — прошептала матушка Лю, подкладывая охапку сухой травы в очаг. — Поговори с роднёй... Нам бы забрать их обратно, а?
Лю Цюньфэн взглянул в топку и заметил, что та уже до отказа забита растопкой. Матушка сидела здесь, но мыслями витала где-то далеко.
— Матушка, — хотел было сказать Лю Цюньфэн, что каждый жнёт то, что посеял, и братец сам во всём виноват. Однако привычная прямота и решительность куда-то улетучились. Нужные слова застряли в горле. В итоге он лишь молча кивнул: — Не волнуйтесь, я всё понимаю.
Внезапно ему вспомнилась бабушка. Перед смертью она наказывала: если старший брат когда-нибудь оступится и пойдёт по миру, не бросай его, позаботься о семье. Но сейчас он был бессилен. Тот накликал беду, которую никому не расхлебать.
Лю Цюньфэн действительно ничем не мог помочь Лю Юньфэну. И не он один — в Поднебесной правили законы сыновней почтительности, а то, что сотворил старший брат, искупить было невозможно.
Когда Линьцзы с плачем прибежал к ним в дом, матушка Лю, весь день сдерживавшая слёзы, наконец не выдержала и рыдала навзрыд.
— Линьцзы... Отец твой совсем умом тронулся! Совсем ослеп от глупости! — от горьких слёз матушка едва не лишилась чувств. Чэнь Чуян и Гого суетились вокруг неё, пытаясь успокоить, а Лю Цюньфэн лишь молча смотрел на племянника.
Хотя в день происшествия Линьцзы находился в старом уездном городе, слуги обо всём ему доложили. Сегодня он явился с единственной просьбой — умолять дядю спасти отца. Ведь Лю Цюньфэна тоже обвиняли в нечестивом поступке против отца, но он сумел оправдаться! Значит, и у отца есть шанс!
— Второй дядя, спаси отца! — Линьцзы упал на колени перед Лю Цюньфэном и принялся отбивать земные поклоны.
Лю Цюньфэн смотрел на бьющегося о пол племянника и не пытался его поднять. Какое-то время он вовсе никак не реагировал, лишь пристально разглядывал юношу. В душе закипала холодная, горькая догадка.
Знал ли Линьцзы обо всех кознях, жадности и злодеяниях, что вытворяли его родители с самого момента раздела имущества?
— Второй дядя! Пусть отец оступился тысячи раз, но он ведь твой родной старший брат! Пожалей бабушку, взгляни на её память, спаси его! Второй дядя, умоляю тебя, умоляю! — Видя, что Лю Цюньфэн не двигается, Линьцзы заголосил ещё пуще. Лицо его выражало недоумение и крайнюю степень отчаяния. В его голове блуждала лишь одна мысль — спасти отца, а обо всём остальном он и думать не хотел.
Глядя на «достойного сына» Лю Юньфэна и слушая его стенания, Лю Цюньфэн окончательно всё понял.
Он знал. Он прекрасно знал, чем промышляли его родители!
— Лю Тяньлинь, ты уже не ребёнок. Столько лет учился по мудрым книгам, и лучше меня понимаешь, какая участь ждёт твоего отца, — Лю Цюньфэн даже не сделал шага навстречу и не попытался его поднять. Голос его звучал отстранённо и сухо: — Я — простой крестьянин. Когда я вступился за мать и один раз замахнулся на отца, меня едва не лишили жизни. Как, по-твоему, я могу спасти человека, который отравил собственного родителя?
— Второй дядя... Отец не травил дедушку! — Линьцзы не мог слышать слово «отравил», но Лю Цюньфэн и слушать не стал его оправдания.
— Раньше я думал, что ты просто глуп, что родители плохо тебя воспитали. Но теперь даже не знаю: то ли они не смогли научить тебя уму-разуму, то ли превзошёл ты своих учителей.
Опасаясь расстроить мать, Лю Цюньфэн не стал высказывать всё до конца, однако, разгадав истинную натуру Линьцзы, почувствовал к нему глубочайшее отвращение. Смотреть на него больше не хотелось, а выгонять прочь при матери не позволяла совесть, поэтому он просто развернулся и вышел со двора.
Едва шагнув за порог, Лю Цюньфэн услышал за спиной истеричные вопли Линьцзы, но возвращаться не стал. Дома оставались домочадцы, сошедший с ума парень никому вреда не причинит. Он направился к дому второго дяди и сразу плотно прикрыл за собой калитку.
Ро Цун в это время суетился на кухне. Несколько дней назад Лю Чуньфэн обмолвился, что хочет баоцзы, и Ро Цун как раз замешивал тесто. Увидев Лю Цюньфэна, услышав шум с той стороны улицы и выслушав его сбивчивый рассказ, Ро Цун заговорил:
— Ему и то подавай, и это. Всё, что родители нажили грабежом да обманом, он с радостью сгребал под себя, а перед родней притворялся невинной овечкой. Хотел и куш сорвать, и чистеньким остаться — мол, сам палец о палец не ударил, а весь грех на родителях. Хитрый кабан, глубоко копает.
Лю Цюньфэн удивлённо хмыкнул. До него эта мысль дошла только сейчас, а молодой Ро Цун раскусил парня с полуслова.
— Ну надо же... Со стороны и впрямь виднее, древние мудрецы не врали.
Поняв, что от Лю Цюньфэна помощи не дождаться, Линьцзы в тот же день помчался обратно в город. Он хотел задействовать отцовскую уловку — подкупить слуг, чтобы кто-то взял вину на себя. Но, вернувшись, с ужасом обнаружил, что никто в доме ему больше не подчиняется. Теперь слуги слушались исключительно Линь Роу.
Линь Роу в своё время сыграла свадьбу с Лю Шиминем. Хоть она и не перенесла свою купчую на статус в семью Лю, опасаясь, что Лю Шиминь узнает правду о её прошлом, после того пышного торжества и родня, и слуги признавали её хозяйкой дома.
Теперь, когда супруги Лю попали за решётку по страшному обвинению в отравлении родителя, как мог их сын остаться невредим? И пусть тюрьмы он избежал, от гнева Лю Шиминя укрыться не сумел. Лю Шиминь, едва научившийся выговаривать пару слов, распорядился выгнать Линьцзы из дома по семейным законам.
Оказавшись на улице, Линьцзы не знал, куда податься. Переночевав под забором, он на следующий день снова прибежал в деревню Лю и предстал перед Лю Цюньфэном.
— Второй дядя! Умоляю тебя, вернись! Дедушка пожалел о содеянном! Стоит тебе вернуться, и эта баба больше не сможет самоуправствовать!
Лю Цюньфэн никак не ожидал, что племянник явится снова с таким предложением. Но возвращаться он не намеревался.
— Мы с ним больше не отец и сын. Ваши семейные дела решайте сами.
Вмешиваться в городские разборки Лю Цюньфэн не собирался, однако пришло время выполнить обещание, данное умирающей бабушке.
Не тратя лишних слов с Линьцзы, он ушёл в дом и вскоре вернулся с плотным узелком в руках.
— Когда бабушка умирала, всё оставшееся добро я распределил. Это предназначалось твоему отцу, но раз уж так вышло, забирай ты.
Перед смертью бабушка оставила около пятисот лянов серебра. Лю Цюньфэн планировал отдать брату лишь двести, но теперь без колебаний вручил Линьцзы все триста.
С тремя сотнями лянов, даже не возвращаясь в усадьбу Лю, парень мог купить небольшой домик, открыть скромное дело и жить безбедно, не скитаясь по улицам.
Линьцзы серебро взял. Что с ним стало потом, Лю Цюньфэна больше не волновало. Но пусть он и не интересовался судьбой старшего брата, вести всё равно долетали до деревни.
Уездный начальник, изучив остатки снадобья, предоставленные Линь Роу, и проверив городские аптеки, быстро нашёл записи о покупках, сделанных супругами. Состав снадобий полностью совпал. Улики были неопровержимы. Однако Лю Юньфэн до последнего стоял на своём: твердил, что задумал всё сам, а госпожа Ли ни о чём не ведала.
Отравление отца — преступление против сыновнего долга. От такой вины не спас бы и сам Небесный Владыка. Впрочем, снадобье, подсыпанное Лю Шиминю, не было смертельным ядом — оно лишь туманило разум и замедляло движения.
То, что Лю Шиминь превратился в беспомощную развалину, отчасти объяснялось последствиями пережитого шока: Линь Роу родила мертворождённого младенца, и старик, сражённый отчаянием и раскаянием, просто слёг.
Расследуя дело Лю Шиминя, уездный начальник узнал немало подноготной семьи Лю. Поняв, что Лю Юньфэн не желал смерти отцу, а лишь хотел ослабить его здоровье и прибрать к рукам корчму, и учитывая, что после удара тот искренне ухаживал за больным, судья сменил смертную казнь на ссылку.
Но ссылка в суровый, промерзлый край за тысячи ли от дома для Лю Юньфэна могла оказаться горше самой смерти.
Госпожу Ли полностью оправдать не удалось. Судья поверил, что она не была зачинщицей, но не усомнился в её осведомлённости. Учитывая, что она — всего лишь женщина и не могла принимать подобные решения, ей назначили тридцать ударов палками и три года тюремного заключения.
Когда приговор вступил в силу, Линьцзы проводил отца в дальний путь, а затем взвалил на спину терновый куст и отправился к Лю Шиминю — молить о прощении. Увы, тяжелые ворота усадьбы Лю остались наглухо закрыты. Войти внутрь и снова стать молодым барчуком ему так и не удалось.
История семьи Лю Юньфэна сделалась главной новостью во всей деревне. Как ни пытался Лю Цюньфэн держаться в стороне, разговоры так или иначе долетали до его ушей.
Узнав, что старшему брату сохранили жизнь, матушка Лю снова поплакала, но вскоре повеселела — похоже, окончательно отпустила эту боль. Едва семья вздохнула спокойно и вернулась к обычной жизни, как пришло новое известие: Лю Шиминь скончался.
— Матушка, я съезжу в город.
Услышав о смерти отца, Лю Цюньфэн немедля отправился в уездный город. И весьма вовремя: Линь Роу ещё не успела распродать семейное имущество.
— Ты зачем пришёл?! Ты больше не имеешь отношения к семье Лю! — Увидев статного, красивого мужчину, Линь Роу сжалась от ужаса, словно перед ней предстал сам Владыка Преисподней.
Никто лучше неё не знал, насколько он бывает беспощаден.
Лю Цюньфэн смерил перепуганную женщину холодным взглядом, не спеша придвинул табурет и сел. Он смотрел на неё пристально, и на губах его играла едва заметная усмешка.
От этого взгляда у Линь Роу мороз пробежал по коже. Она попыталась прогнать его:
— Покойный хозяин перед смертью посылал за тобой, хотел проститься! Но ты, хваленый сын, забыл родительскую благодать и даже на смертное ложе не явился! Теперь, когда его не стало, с какой стати ты явился делить добро?!
— А с чего ты взяла, будто я пришёл делить добро?
— А зачем ещё?! — Линь Роу не верила ни единому его слову! Она была убеждена: Лю Цюньфэн пришёл грабить!
Лю Цюньфэн явился не для того, чтобы препираться с Линь Роу. У него были дела поважнее.
Глядя на застывшую в настороженной позе женщину, он запустил руку за пазуху, достал сложенный бумажный лист и развернул прямо перед её лицом.
— С сыновьями Лю Шиминя я действительно развязался. Зато ты... ты ведь служанка нашего дома Лю. Так угадай, зачем я пришёл?
Лю Цюньфэн и сам не думал, что купчая на её статус когда-нибудь пригодится. Но тем лучше — всё вернётся на свои места.
— Ты... ты... Это ты?! Это был ты! — Разглядев документ в руках Лю Цюньфэна, Линь Роу побледнела как полотно и рухнула на пол. Столько лет терпенья — и всё впустую!
Она всегда полагала, будто залоговую бумагу унесла с собой та ревнивая, злая хозяйка. Её собственные родители твердили, что покупатель был из губернского города. Но почему... почему им оказался Лю Цюньфэн?!
Всё кончено. Всё рухнуло!
Линь Роу в отчаянии впилась ногтями в доски пола, не замечая, как ломаются ногти. После ареста семьи Лю Юньфэна она вздохнула с облегчением. Ей больше не нужно было терпеть смердящего старика, и она собственными руками уничтожила его последнюю надежду: не просто не дала весточки Лю Цюньфэну, чтобы тот застал отца живым и принял наследство, но лично отправила старика на тот свет!
И вот, после всех трудов и злодеяний, она осталась ни с чем.
Ничего не осталось. Пустота.
Лю Цюньфэн обвёл взглядом траурное убранство зала, задержался взором на гробе, а затем снова посмотрел на Линь Роу — точно таким же ледяным, мертвым взглядом.
— Мне без разницы, отчего отдал концы старик. Он получил то, что заслужил. Достань все деньги, ценности и бумаги на имущество семьи Лю. И я сохраню тебе жизнь.
Прежде Лю Цюньфэн не стал бы проявлять такую жестокость к женщине, чья судьба находилась в чужих руках. Но с того самого дня, когда он впервые переступил порог этого дома с деньгами, предлагая ей уйти, а она намеренно устроила сцену перед Лю Шиминем, он понял: эта тварь далеко не невинна.
Потому и утренний чай после свадьбы был пролит не случайно, и за последующие побои он не испытывал ни малейших угрызений совести. Даже сегодня он собирался преподать ей жестокий урок, но, глядя на стоящий в зале гроб, остудил пыл.
Все интриги Линь Роу стали возможны лишь благодаря попустительству и похоти покойника. Раз уж тот умер, счёты сведены.
Забрав все документы и ценности, Лю Цюньфэн продал Линь Роу в торговлю людьми. Сам документ о её продаже вызывал у него омерзение — хотелось скорее избавиться от этой грязи. А уж к кому она попадет и какую жизнь проживет дальше, его совершенно не касалось.
В конце концов, всё, что с ней случится — лишь справедливая кара за её собственные грехи.
Тогда они с Лю Шиминем нашли друг друга: один жаждал денег, другой — плотских утех. Их взаимные козни привели к закономерному финалу. Лю Цюньфэн не собирался выяснять причин внезапной кончины отца, но и давать волю Линь Роу не намеревался.
Оба они не заслужили милосердия.
И всё же... Что бы он сам ни думал, нужно было утешить мать. Покойного следовало упокоить в деревне Лю, но в родовую усыпальницу Лю Цюньфэн его бы не допустил ни за что.
— Ты тогда так легко отрёкся от матери и от меня. Вот и мы от тебя отрекаемся.
Лю Цюньфэн нанял людей, чтобы вынести гроб Лю Шиминя и вместе с полученным имуществом отправиться домой, как вдруг на пути встал Линьцзы.
— Лю Цюньфэн! Я — единственный законный внук дедушки! Теперь, когда его не стало, не тебе распоряжаться имуществом семьи Лю! — Линьцзы не ожидал, что дед скончается так скоро. Он догадывался о причинах, но молчал: только со смертью старика всё это могло достаться ему.
Лю Цюньфэн даже не удостоил его взглядом. Он распоряжался носильщиками, выносившими гроб, а слугам усадьбы строжайше приказал следить за каждым кирпичом и каждой травинкой в доме, не позволяя никому ничего уносить.
— Этому человеку Лю Шиминь указом указал на дверь. К тому же вы знаете, за что судили его родителей. По закону его давно пора выгнать из рода. Нынче он никто в этом доме. Если дозволите ему тронуть хотя бы стул или чашку, я пойду в уездное управление и завяжу на вас дело о сговоре с ворами.
— Молодой хозяин Цюньфэн, мы всё поняли!
— Лю Цюньфэн! — Линьцзы едва не брызгал слюной от ярости. Он так и знал! Знал, что этот человек не упустит ни крохи! — Ты и так забрал у второго дяди столько земли! Почему ты и это у меня отнимаешь?!
— Хм! Чужого добра Лю Цюньфэн и на медяк не возьмёт, но и тебе не отдаст ни гроша! — Теперь, когда всё закончилось, скрывать было нечего. — После смерти бабушки второй дядя действительно передал мне все купчие на землю. Я их принял, но тут же отдал Чуньфэну — в качестве приданого.
— Что ты сказал?! — завопил Линьцзы. — Неправда! Врёшь! — Столько земли! — Как ты мог... Как ты мог отдать такое?! — Он бился в истерике, то выкрикивая проклятия, то бессмысленно бормоча под нос, словно одержимый.
Лю Цюньфэну надоело смотреть на эти корчи, и он решил поставить жирную точку:
— Корчму Лю Шиминь открыл на деньги второго дяди. И торговля пошла лишь потому, что дядя поделился кулинарными рецептами. Уговор был простой: прибыль делим пополам. Но, разбогатев, старик забыл обещания и даже первоначальный долг не вернул — остался должен ровно пятьсот лянов.
Лю Цюньфэн понимал: без второго дяди этой корчмы бы вовсе не существовало. Так что справедливость восторжествовала.
— Корчму и этот дом я передам второму дяде. А уж как он ими распорядится — не моё дело.
— Лю Тяньлинь, ты только что правильно ко мне обратился. Запомни это раз и навсегда. Можешь звать меня Лю Цюньфэном или как угодно ещё, но если хоть раз услышу из твоих уст «второй дядя» — пасть порву.
— Вто...
Опомнившийся было Линьцзы застыл с полуоткрытым ртом, не смея произнести ни звука. Когда он окончательно пришёл в себя, ни гроба деда, ни Лю Цюньфэна рядом уже не было — лишь угрюмые слуги, готовые вышвырнуть его за ворота.
Вернувшись в деревню, Лю Цюньфэн не стал заносить гроб в дом, а велел сразу нести его на дальнее кладбище — на Южную гору, подальше от могил предков рода Лю. На этом история Лю Шиминя завершилась.
Лю Цюньфэн на погребение не пошёл — отправился второй дядя. Дождавшись его возвращения, Лю Цюньфэн передал ему все бумаги и ценности, привезенные из города.
— Второй дядя, всё это по праву твоё.
— Цюньфэн... — Второй дядя тепло улыбнулся и похлопал племянника по руке, а затем растопырил пальцы левой руки: — Пятьсот лянов. Отдай мне эти пятьсот лянов, а остальное забирай себе. Ты это заслужил.
— Дядя... — Лю Цюньфэн хотел возразить, ведь он не считал эти богатства своими, но второй дядя перебил его:
— Когда я давал те деньги, то заранее свыкся с мыслью: если дело прогорит — ну и ладно, а если принесёт доход, старший брат ни за что не сдержит слова. Я и не рассчитывал на долю от прибыли.
— Но тогда...
— Погоди, не перебивай, выслушай. Цюньфэн, корчма встала на ноги не только благодаря твоему отцу. В первые годы и бабушка, и твоя мать, да и ты сам приложили немало сил. Теперь его не стало, Юньфэн в ссылке, а Линьцзы — никуда не годный бездельник. Кому, как не тебе, владеть этим делом? Если уж тебе невмоготу считать это своим, считай матушкиным! Разве твоя мать, проработавшая на семью Лю полжизни, родившая сыновей и ведавшая всем хозяйством, не заслужила эту корчму?
— Эх, дядя... Раньше я и не замечал, какой ты мастер говорить сбивчивые речи. Но в твоих словах есть доля правды. Ладно уж, посчитаю, что мне перепал небольшой куш!
— Ах ты, паршивец! Отец только умер, а он ухмыляется! На улице не смей скалиться!
— Так я же ещё из дому не вышел!
Раз второй дядя велел не улыбаться на людях, Лю Цюньфэн решил пока никуда не ходить. Посидит дома несколько дней, пока в деревне не улягутся сплетни.
Все эти дни он почти не отходил от матери. Впрочем, не он один — вся семья окружила Сюй Миньфэн заботой. На пятый день матушка Лю сама заговорила с ними:
— Не надо так вокруг меня крутиться. Я не убиваюсь. О таком исходе я и раньше задумывалась, просто не ждала, что всё случится так быстро.
— Матушка... — Лю Цюньфэн понимал: дело не в том, что ей не больно. Просто за долгие годы она привыкла терпеть обиды. — Матушка, плакать тоже можно. Ведь когда-то он был твоим добрым мужем, а Юньфэн — послушным сыном.
Раньше Лю Цюньфэн терпеть не мог, когда мать переживала из-за отца или старшего брата. Услышав такие слова, изумилась не только матушка Лю, но и все присутствующие. Однако Лю Цюньфэн лишь недавно осознал простую истину.
Когда он подрос, отец уже плохо относился к матери, поэтому у сына не осталось о нём ни одного теплого воспоминания. Но у матери всё было иначе. В первые годы брака, когда родился младший сын, они жили в любви и согласии. Нынче матушка тосковала не по черствому старику, а по тому доброму супругу из далёкого прошлого.
К тому же, когда человека не стало, к чему продолжать счёты?
— Эх, Цюньфэн... Иногда волей-неволей поверишь в судьбу. — Бабушка была остра на язык и отличалась тяжелым нравом, но дедушка души в ней не чаял и берег всю жизнь. Даже эгоистичный старший брат в смертный час заслонил собой жену и взял всю вину на себя. И только ей, Сюй Миньфэн, прожившей с мужем полжизни, довелось дойти до такой вражды.
— Матушка, у тебя замечательная судьба! Я вот тебе больше всех завидую с самого первого дня, как попал в дом Лю. Завидую и мечтаю вырастить такого же сына, как Цюньфэн.
Чэнь Чуян заговорил, желая утешить свекровь, и выразил то, что давно таил в сердце. Но тут же заслужил протест от маленького Гого. Малыш надул губы, ткнул пальчиком себе в грудь и с важным видом заявил:
— Сынок — это Гого!
— Ха-ха-ха-ха!
Серьёзное, обиженное личико малыша мгновенно рассмешило всех присутствующих. Чэнь Чуян сгреб сынишку в охапку и крепко расцеловал в обе щёки.
— Конечно! У папы самый послушный и любимый сынок — наш Гого!
Чэнь Чуян радовался за сына, но не подозревал, что кое-кто рядом затаил обиду. Вечером, когда все улеглись спать, Лю Цюньфэн наотрез отказался отпускать Гого спать в их комнате. А едва они с супругом оказались в постели, Лю Цюньфэн, обуреваемый нерастраченной силой, устроил настоящую бурю страсти. Лишь выбившись из сил, он недовольно буркнул:
— Что такое? Тебя не устраивает, что я твой муж?
Чэнь Чуян, обессиленный и расслабленный, лежал без движения. Он-то думал, что Лю Цюньфэн искал утешения после всех пережитых волнений, и кротко потакал ему, а причина оказалась вот в чём! Он не удержался и тихо засмеялся.
— Как можно из одной простой фразы вывернуть такой смысл? Но даже если так... Разве это не значит, что я от тебя в абсолютном восторге и хочу, чтобы наш сын был похож на своего отца? Глупыш, если бы ты не был так хорош, разве я желал бы сыну твоей доли?
Лю Цюньфэн пораскинул мозгами — и впрямь логично. Но обида всё равно не проходила.
— Всё равно это не одно и то же! Как сын я тебе хорош, а как муж? Доволен ли ты мной? Если у нас родится малютка-гэер, ты бы пожелал ему такого же мужа, как я?
Пожелал бы? Чэнь Чуяну этот вопрос показался совершенно излишним.
— Муж мой... — Чэнь Чуян сам обнял его за шею, уткнулся лицом в крепкую грудь и после короткой паузы шёпотом произнёс: — Если бы нам и вправду посчастливилось родить малютку-гэера, я бы день и ночь молил Богов и Предков, чтобы ему достался супруг, точь-в-точь похожий на его папу.
— А-Чу... Тогда давай прямо сейчас и займёмся этим!
— Хорошо...
Чэнь Чуян был смертельно утомлен, но всем сердцем жаждал сидевшего рядом человека. Он и не подозревал, что тот до сих пор переживает о подобных вещах и сомневается, хороший ли он муж.
А ведь ещё в их первую брачную ночь Чэнь Чуян твердо решил: этот человек станет лучшим супругом на свете.
С той самой минуты, когда Лю Цюньфэн, пусть и ворча от досады, бережно поднял его с холодной земли и понёс на руках, он понял: перед ним настоящий мужчина. С ним он больше не узнает горя. И Лю Цюньфэн действительно оправдал все его надежды — больше никогда не заставлял страдать.
— Муж мой... Я так люблю тебя.
Уже давно, так давно люблю тебя.