Снова пришёл апрель, а с ним для Лю Цюньфэна настал черёд хлопотных дней. Впрочем, нынче дышалось куда легче: всеми делами на горе заправлял Чэнь Цзиань. Цюньфэну лишь оставалось ненадолго заглянуть поутру на склад, а к полудню он уже возвращался домой.
Поспевал урожай в саду. Как раз отошла вишня — хоть семья и разрослась, съесть всё не получалось, так что часть отвезли на продажу в городок. На дворе стояло лишь десятое число четвёртого месяца, сливы толком не налились соком, а Чэнь Чуян уже повадился рвать их. Ему раз за разом припадали по вкусу эти полузрелые плоды с приторно-кислой поволокой.
Маленькому Гого исполнилось уже восемь месяцев, и карапуз охотно пробовал взрослую еду. Чуян принёс малыша под деревья, расстелил на траве небольшое покрывальце и усадил сына.
— Чуньфэн, присмотри за ним немного, а я наверх за сливами смотаюсь, — крикнул Чэнь Чуян. Сливовые деревца стояли невысокие, а Чуян отличался ловкостью — в два счёта взобрался на ветки.
Устроившись на суку, он первым делом сорвал сливу, надкусил и удовлетворённо хмыкнул: сладость уже пробивалась сквозь кислинку. Заметив плоды с желтовато-белесым бочком, он стал ловко обрывать их и бросать в корзину.
— Брат Чуян, сбрось нам парочку! — обиженно протянул Лю Чуньфэн из-под дерева, глядя на летевшие сверху косточки. Ему тоже лакомства захотелось.
Чуян кислятину любил и уплетал за обе щеки, для него эта сливовая рань казалась самым смаком. А вот Чуньфэн от кислятины морщился, так что переводить на него хорошие плоды казалось пустой тратой.
Впрочем, Чуян всё же пощадил брата: порылся в листве, отыскал пару самых налитых слив и кинул вниз. Только он не рассудил, что Лю Чуньфэн не просто сам вгрызётся в мякоть, но и сунет одну сливину прямо в ручонку Гого. И ведь сорванец не растерялся — тут же прижался к плоду резцами и принялся посасывать сладковатый сок!
У Гого уже прорезались четыре молочных зубика, так что еду он пережёвывал бойко, но с твёрдой пищей следовало проявлять осторожность: мало ли, подавится карапуз.
Чуян свесился с ветки, приглядываясь к сыну. Убедившись, что тот не настолько глуп, чтобы проглотить сливу целиком, он слегка отмяк. И всё же крикнул вниз Чуньфэну:
— Смотри внимательно! Как обкусает мякоть — сразу отбери, а то не дай боги косточкой подавится или разом проглотит!
— Брат Чуян, да не прожора же твой сын, чтобы всё подряд заглатывать! Ты... — договорить Чуньфэн не успел: под деревьями, словно из-под земли, выросла матушка Лю.
Почуяв неладное, старушка с порога прикрикнула на младшего сына:
— Негодник! Ты чего перед малым брякаешь?!
Матушка Лю подскочила к Гого, ладонями прикрыла крохе ушки и снова принялась отчитывать Чуньфэна:
— При ребёнке глупостей не мели! Сколь раз твердила — как об стену горох!
Старики не зря болтали: дух у малых детей слабый, жизненный огонь едва теплится, вот и цепляется к ним всякая нечисть. Оттого в иные часы да на особые праздники малышей на улицу не выводили, да и в речах соблюдали осторожность, дабы не накликать беду дурным словом.
Чуян с Чуньфэном прекрасно знали эти поверья, потому спорить не дерзнули. Едва матушка Лю унесла внука на руках, Чуян спустился на нижнюю ветку и пригрозил пальцем:
— Я же тебе говорил — не мели языком! Доигрался? Получил от матушки?
Чуньфэн поднял голову, белозубо заулыбался и виновато протянул:
— Брат Чуян, да понял я, понял! Впредь рот на замке держать буду. Ну а если я сам когда малышом обзаведусь — отыграешься, тоже меня отругаешь...
— Чуньфэн! — Чуян от возмущения аж всплеснул руками. Какая муха прикусила этого парня? С тех пор как отгуляли помолвку с Ло Цуном, у Чуньфэна совсем стыд пропал! И этот Ло Цун тоже хорош — чему он только учит жениха, какие речи в уши льёт?!
Впрочем, если отдавать Ло Цуну должное, Чуян искренне им восхищался. Недавно в их глушь наведались приезжие аж из самой столицы. Тогда-то и выяснилось: Ло Цун до сих пор пописывает популярные книжонки с картинками, да так успешно, что за его рукописями из столичных лавок присылают посыльных! Чуян-то всё время был занят экзаменами да помолвкой брата, вот и упустил из виду, до чего высоко взлетел этот парень.
Прежде в семье Лю опасались, будто Ло Цун притворяется скромником да стелется перед Чуньфэном лишь ради чужого добра. Но нынче он не только сдал экзамен на туншэна, но и серебро грёб лопатой. Поговаривали, столичные издатели привезли ему кругленькую сумму — Чуньфэн шепнул, что там вышло не меньше тысячи лянов!
Человек с таким доходом да репутацией, к тому же искренне веривший, что у семьи Чуньфэна не осталось за душой ни клочка земли, явно не позарился бы на чужие богатства. Наговоры рассыпались в пыль. Одно в Ло Цуне досаждало — при всём таланте язык у него чесался безоглядно.
Как-то за семейным обедом зашёл разговор об экзаменах. Все, разумеется, желали Ло Цуну удачи да успеха, чтобы имя его красовалось на золотой доске победителей. А тот лишь отмахнулся: мол, предел его мечтаний — сдать экзамен на цзюйжэня, и дальше он не пойдёт. А ведь для обычного книжника стать хотя бы сюцаем — уже великое благословение предков! Ло Цун же бросил это своё «хватит и цзюйжэня» с такой лёгкостью, будто речь шла об обычной покупке на рынке.
Суждения его были просты: чиновники у трона сплошь коррумпированы да бессердечны, а у него не хватит злобы играть по их правилам. Быть честным среди них — прямая дорога на плаху. Зато статус цзюйжэня дарует освобождение от налогов да защищает от произвола местных властей. В их захолустье, куда «император далеко, а небеса высоко», этого с лихвой хватит, чтобы жить в достатке и безделье до самых преклонных лет.
Речи Ло Цуна глубоко запали Чуяну в душу. Нагловато, конечно, сказано, но до чего же здраво! Откуда только в этом парне взялась такая житейская мудрость и широта взглядов?
Чуян не ведал — да и по правде боялся доискиваться, — отчего Ло Цун так резко изменился. Главное, прав был его муженёк Цюньфэн: пусть уж лучше на свете станет одним добрым человеком больше, чем плохим.
С тех пор как Ло Цун взялся за ум, в доме словно выветрился тяжёлый дух. Пресеклись тревоги за Чуньфэна, да и вопрос с женитьбой разрешился самым лучшим образом: второй дядя с тётушкой давно мечтали о зяте-примыше, чтобы удержать сына при себе.
— Хорошо-то как, — прошептал Чуян с улыбкой.
Лю Цюньфэн задерживался. Обычно он возвращался ещё до часа овцы, а нынче заявился лишь к концу часа обезьяны. Чуян поинтересовался причиной, и выяснилось, что завтра Цюньфэн брал выходной, оттого и застрял на складе, закрывая дела.
— Ло Цун обещался завтра настряпать каких-то невиданных яств, вот я и решил денёк побить баклуши дома, — пояснил Лю Цюньфэн. Он отложил тетрадь с черновыми записями и прижал её сверху тяжёлым фолиантом.
Чуян, сидевший с ребёнком у окна, поднялся и с радостью перегрузил малыша в широкие объятия мужа.
Гого вовсю точил дёсны о свежую сливу — уже вторую за день. Вкусом карапуз пошёл в Чэнь Чуяна: тоже души не чаял в кисло-сладкой мякоти. Но детям много фруктов не положено, иначе закрутит живот. Днём малыш устроил настоящую бурю, выпрашивая добавку, и Чуян уступил лишь тогда, когда Цюньфэн ступил на порог.
— Ну и паршивец, — усмехнулся Цюньфэн, глядя, как сын усердно работает зубками. — Тебе дай волю — ты целый сад уплетёшь!
— А-а, а-а-а! — отозвался Гого. В последние дни он активно разминал язычок: лопотал без умолку, причём каждый выкрик звучал с новой интонацией, будто малый вёл серьёзную беседу.
Вот и сейчас он тянул сливину прямо к губам отца, рвясь к нему всем тельцем.
От такой сыновней любви у Цюньфэна расплылась улыбка до ушей. Он подхватил карапуза и подбросил его высоко к потолку. Карапуз зашёлся заливистым хохотом.
Чуян глядел на эти опасные взлёты с робкой завистью и тревогой. Посмотрел на свои тонкие руки, сравнил с крепкими плечами мужа и вздохнул: эх, подбрасывать ребёнка под самый потолок ему точно не под силу. С этой мыслью он повернулся и сошёл вниз по лестнице.
Внизу Чуян подошёл к дверному косяку их спальни. На косяке уже темнели две насечки разной высоты. Пришла пора оставить третью.
— Муженёк, а я ведь снова подрос! — громко крикнул он наверх.
— Да и мне показалось, что ты выше стал, — раздалось с лестницы.
Цюньфэн осторожно сгрузил сына на широкую кровать и в пару шагов очутился рядом с Чуяном. Прижал его к себе — так разница видна куда точнее.
— Помнится, когда мы сыграли свадьбу, ты мне и до плеча не доставал, — с нежностью проговорил Цюньфэн, гладя его по затылку. — А нынче аккурат до середины шеи дотянулся. Подрос, подрос мой гэер!
— Ага! — Чуян просиял.
С кровати послышался требовательный клич Гого: малыш протестовал против одиночества. Чуян подтолкнул мужа в бок, Цюньфэн вернулся за сыном, и под весёлый гул семейство отправилось в гости ко второму дяде.
Двор второго дяди утопал в зелени и цветах — яркие бутоны карабкались даже по дувалу. Апрель радовал благодатью, всё вокруг цвело и пахло. Едва Чуян переступил порог, вторая тётушка поднялась навстречу и с радостными причитаниями забрала малыша.
— Ой, да наш Гого никак уже добрился фунтов до двадцати! Какой увесистый бутуз! — Вторая тётушка пожурила его ласково, дважды расцеловала в пухлые щёчки и аккуратно качнула на руках. Малыш тут же залился счастливым смехом.
Звонкий детский смех разгнал бы любые тучи. Вслед за тётушкой к забавам подключился и второй дядя, а Чуян подхватил табурет и присел в тени у ограды.
Прямо над его головой пышно распустилась ночная васильковая тубероза — в народе её звали ваньсянъю. Её желтовато-белые соцветия свисали густыми гроздьями, а тонкий благоуханный дух одурманивал сладостью. Лёгкий ветерок доносил до Чуяна эту свежесть, сгоняя усталость и навевая отраду.
Разговоры в кругу семьи быстро свелись к домашним делам. Вторая тётушка первым делом с досадой припомнила Лю Юньфэна: мол, тот лишь прикрывается сватаньем сына Линьцзы, а сам явился мутить воду.
— Кабы дело было только в женитьбе! Матушка твоя из сил выбилась, да и я подсобила, невесту приглядывали. Варианты нашли достойные, а эта парочка ничем не довольна! Словно не видят, что за увалень их сынок — иные девицы из зажиточных семей на него и не взглянут!
Тётушка распалялась всё пуще и под конец метнула грозный взгляд на мужа, будто именно он был виновен во всех грехах рода Лю.
Чуян про себя лишь улыбнулся. Вот за что он искренне уважал вторую тётушку: стоило кому-то из свекровиной родни опростоволоситься, она без стеснения клеймила всю «породу Лю», словно сама к ней не имела ни малейшего отношения.
Попервости Чуян дивился такой дерзости, но со временем понял: за спиной у тётушки стоял зажиточный родительский дом, ничем не уступавший роду Лю. Ей не требовалось выслуживаться и пресмыкаться — она и без статуса невестки Лю жила бы в сытости и покое.
Лю Цюньфэну и без того тошно было от возвращения старшего брата, а уж слухи о делах Линьцзы окончательно испортили настроение. Тётушка, заметив, как омрачился племянник, тут же сбавила тон и ухмыльнулась:
— Характер у тебя, племяш, конечно, не сахар! Но не будь у тебя этой хватки, твою матушку давно бы со свету сжили.
Цюньфэн не возражал бы против родственного общения, кабы брат с невесткой не ломились в дверь с корыстным умыслом. После раздела имущества Лю Юньфэн носа в родные края не показывал. Надежды на братскую любовь давно истлели, сменившись горьким осознанием: для той родни существовала лишь выгода. Цюньфэн мысленно вычеркнул старшего брата из жизни и мечтал, чтобы и матушка отреклась от непутёвого первенца. Увы, материнское сердце предать собственного ребёнка не способно.
Слушать эти разговоры Цюньфэну не хотелось. Досадно качнув головой, он поднялся и сбежал за угол дома — к Ло Цуну, ковырявшемуся в палисаднике.
Как только Цюньфэн скрылся, вторая тётушка подсела к Чуяну, желая обговорить строительство дома для будущего зятя, а второй дядя подхватил Гого и отправился на прогулку.
Малыш окреп и сидеть в четырёх стенах не желал: стоит ему захотеть на волю, как он тут же вцепляется ручонкой в воротник взрослого и настойчиво показывает пальчиком на калитку.
Едва муж вышел из ворот, тётушка вздохнула и снизила голос:
— Ох, и зачем Ло Цуну сдалась эта стройка? Усадьба у нас просторная, народу немного — места бы всем хватило! Кабы внуки пошли, и для них углы бы нашлись.
Глядя на её озабоченное лицо и вспоминая недавние размолвки между матушкой Лю и Цюньфэном, Чуян про себя вздохнул: у каждого дома — свои скелеты в шкафу. Со стороны казалось, будто обе семьи Лю живут в ничем не омрачаемой роскоши и покое, и лишь домочадцы знали, скольких трудов и нервов стоит этот порядок.
Впрочем, набравшись духу и вспомнив твёрдость своего мужа, Чуян улыбнулся и стал успокаивать тётушку:
— Тётушка, да ведь Ло Цун теперь туншэн, да и на цзюйжэня замахивается. Будущему почтенному мужу не пристало ютиться по чужим углам без собственного поместья. Не тревожьтесь, Ло Цун слово держит. Раз уж пошёл в зятья-примыши — будет брачный договор, узаконенный властями. Каких бы высот он ни достиг, от своих слов не отречётся.
А про себя Чуян добавил: с нынешними-то доходами да талантами Ло Цуну вовсе не требовалось идти в примыши. Раз уж он сам вызвался на такой шаг — значит, действительно души не чает в Чуньфэне. Чего же ещё желать?
За разговором до их уха донёсся стук колёс по просёлочной дороге — мимо ворот явно прокатилась повозка. Должно быть, опять пожаловало семейство Лю Юньфэна. Впрочем, ни Чуян, ни тётушка и бровью не повели. Пусть приезжают — в худшем случае матушка Лю отпишет им свои сто му заливных полей. Велика беда!
В небольшом садике подле дома Ло Цун возился с выкопанным где-то пышным кустом подвесной лилии. Цюньфэн молча сидел на корточках неподалёку, насупившись. Чуньфэн мгновенно раскусил брата:
— Опять приехали?
— Нет ещё, — буркнул Цюньфэн. — Тётушка про сватанье Линьцзы завела речь, слушаю — и тошно становится.
Цюньфэна и впрямь воротило от этих сплетен, но он и представить не мог, что ненавистные гости действительно примчались.
Вернувшись в дом и услышав от Чуяна подтверждение, Цюньфэн упрямо уселся на длинную скамью под навесом. Домой он возвращаться не намеревался, а чтобы отвлечься, велел Чуньфэну сходить за персиками.
В саду росло несколько деревьев персика Байхуа. Плоды этого сорта славились хрустящей мякотью, причём созревать они начинали изнутри: снаружи кожица казалась бледновато-зелёной, а внутри мякоть уже наливалась алой сочностью. Самое время лакомиться!
В отличие от мягких мартовских персиков, Чуян с Цюньфэном обожали именно майские хрустящие плоды. Чуньфэн тоже заразился их любовью к полузрелым фруктам, поэтому охотно подхватил корзину. Ло Цун, только что заглянувший на кухню, тут же увязался следом.
Чуньфэн с Ло Цуном обогнули усадьбу и вышли к заднему саду основного дома семьи Лю. Там, на расчищенной площадке, Цзян Чунь как раз оттачивал боевые приёмы. Чуньфэн окликнул парня и велел передать матушке Лю, что Цюньфэн с Чуяном останутся на обед у второго дяди.
— Слушаюсь, молодой господин, — отчеканил исполнительный Цзян Чунь и без промедления направился в передний двор.