Эта ночь прошла для Чэнь Чуяна в тревожном полусне: запоздалый страх никак не отпускал, и уснуть толком не удавалось. Поутру он поднялся с первым лучом солнца.
Первым делом Чуян обеспокоенно повернулся к мужу. Лю Цюньфэн спал рядом, и от этого на душе стало немного спокойнее. Вчера Цюньфэн обмолвился, будто ему предстоит дальняя дорога — да такая спешная, что он чуть было не отменил поездку к дяде. Чуян испугался, что тот уедет сразу по возвращении, но, увидав его дома, вздохнул с облегчением.
Осторожно соскользнув с кровати в ногах, чтобы не разбудить супруга, Чуян оделся и на мгновение замер. Он задумчиво прикинул, куда бы получше пристроить прекрасные фазаньи перья, привезённые из гостей.
Выбравшись из комнаты, он сразу направился на кухню. Вчера, вернувшись засветло, он совсем позабыл про листья плоского бамбука и вспомнил о них лишь поздним вечером. Матушка Лю тогда велела не суетиться и отложить всё до утра: листья плоского бамбука неприхотливы, достаточно оставить их в тазу и плеснуть немного воды.
Усадьба семьи Лю славилась шириной и достатком, но весь передний двор был вымощен ровными каменными плитами — там ничего не посадишь. Поэтому Чуян понёс саженцы на задний двор.
Позади дома стояло несколько пристроек, отнимавших немало места, но сразу за внешней оградой тянулась заросшая пустошь. Вот там-то и можно было разбить грядку.
На краю того пустыря возвышался пологий холм, засаженный небольшой бамбуковой рощицей — видать, пересадили её пару лет назад, и она ещё не успела разрастись в густую чащу. А за рощицей начинались сухие пахотные земли. Они тоже принадлежали семье Лю, но сами хозяева их не обрабатывали, отдавая в аренду.
Перенеся листья плоского бамбука на задний двор, Чуян вернулся за ведром воды. В кухне он столкнулся с матушкой Лю, которая тоже встала ни свет ни заря. Увидев зятя за работой, старушка удивилась: отчего тот не поспит подольше в такую благодатную погоду?
— Матушка, я вчера рано лёг, так что совсем не выспался. Хочу скорее высадить растения, а потом проведаю огороды.
Ноги у Чуяна после вчерашнего всё ещё гудели, но на такую мелочь он даже внимания не обращал — мысли его занимал огород. Вчера, узнав, что матушка купила грибы у Линь-гэера, он хотя ничего и не сказал, но в душе изрядно извелся от расточительности!
Зачем тратить серебро на мелкие грибы, которыми усыпаны все окрестные сопки? Он и сам мог бы набрать целое ведро. Кабы не сегодняшняя посадка, он бы прямо с утра ушёл в лес.
Плоский бамбук разрастался стремительно: стоило корешкам зацепиться за землю, как они переплетались под дерном подземными побегами, и из десяти скромных стебельков уже через год поднималась сочная зелёная стена.
Выйдя на пустырь, Чуян не стал копать где попало. Он внимательно осмотрелся и перенёс саженцы к самому подножию холма. Сверху земля упиралась в бамбуковую рощу, которая не даст побегам расползаться без меры, а снизу почва была слишком сухой. Так побеги плоского бамбука окажутся в естественной преграде и не затопят весь задний двор.
Посадка много времени не заняла: выкопал ямку, присыпал корнем, уплотнил землю да полил. Вскорости все привезённые стебли сидели в грунте. Возвращаясь к дому, Чуян несколько раз оглянулся, молясь про себя, чтобы саженцы принялись — тогда следующей весной у них будет знатная закваска для соевых бобов.
Солнце ещё только проклёвывалось, и Чуян направился в огород. Семена, высеянные им прежде, уже дружно пробились сквозь землю, и совсем скоро их нужно было рассаживать.
В деревне Лю времена года сменялись четко и размеренно. Весна дышала буйным цветом и сочной зеленью, а в воздухе стояла такая свежесть, словно он был пропитан мелкой росой. Лето палило зноем; день за днём катилось жаркое солнце, пока небо из тёмно-синего не выцветало до бледности. Тогда тучи наливались тяжестью, проливаясь проливными дождями. Иной раз ливень заряжал на несколько дней, но едва тучи рассеивались — снова воцарялась двухнедельная сушь. Так проходило лето. К осени дожди затихали, травы сохли, а небо круглые сутки заволакивала серая пелена, лишь изредка пропускавшая скупой луч. К глубокой осени и зиме грозы и дожди утихали вовсе, уступая место сухому холоду до самой первой весенней капли.
Сейчас догорала первая декада десятого месяца — пора вступать в зиму. Земля стонала от суши, но небо не роняло ни слезинки, и весь урожай держался лишь на человеческих руках.
Носить воду в огород было удобно: стоило спуститься по дикому склону на краю участка да пройти десяток шагов — и вот он, арык.
Чуян сразу принялся за сорняки. Перед поливом земля требовала прополки, иначе вся влага уйдёт паразитам.
В грядках уже подрастали редька, репа, пекинская капуста и побеги молодого бамбука. Пока сеянцы оставались совсем нежными, удобрять их было нельзя — сгорят. Им требовалась только чистая вода.
Выдергивать сорняки Чуяну было не привыкать. Правой рукой он поддевал стебель серпом у самого корня, а левой ловко встряхивал ком земли, сбивая почву, после чего бросал вянущую траву на дорожку. Лишённый корней сорняк сгорал под солнцем за день, не имея ни единого шанса зацепиться за жизнь.
Движения его были привычными и точными — не прошло и получаса, как грядка с редькой очистилась.
Утренние сумерки давно рассеялись, Чуян работал уже больше часа, когда из калитки показалась матушка Лю и позвала его к завтраку. Вернувшись в дом, он застал мужа, который только что пришёл вместе с Хэйва.
Оказалось, пока Чуян хлопотал на огороде, Цюньфэн времени не терял — он водил мальчишку к деревенскому учителю.
Деревня Лю была богатой и людной, потому и школа здесь процветала — ученье вели сразу трое наставников. Основал её старый ученый-сюцай, но деньги на постройку собирали всем миром. Семья Лю в своё время внесла самую большую долю, так что устроить Хэйва в класс не составило никакого труда.
— После еды я съезжу в городок, куплю парню туши, кистей и простой бумаги, — проговорил Цюньфэн, садясь за стол. — А ты, матушка, приглядывай за этим сорванцом. Дядька с тёткой дали ему всего три года. Если пролентяйничает — другого шанса выбиться в люди у него не будет.
Слова эти предназначались не столько матери, сколько самому Хэйва.
Мальчишка хитрость брата раскусил, но отлынивать и не думал. Не дожидаясь, пока заговорит тётка, он пылко пообещал:
— Брат, не переживай! Я не стану прохлаждаться, буду учиться день и ночь!
Завтрак приготовила матушка Лю: сварила целую бадью картофеля и напарила пышных маньтоу. В её девичестве это была самая обычная еда, с той лишь разницей, что тогда о белой пшеничной муке и мечтать не приходилось — в ход шла овсяная да гречишная дресва.
Глядя, как Цюньфэн с удовольствием обмакивает картошку в перечный соус, Чуян вздохнул про себя. Эх, кабы знал заранее, высушил бы весь стручковый перец с огорода! Теперь сушёной жгучей приправы в доме оставалось со всем на донышке, придётся покупать на рынке, а то муж зимой останется без любимого вкуса.
За едой Цюньфэн распорядился домашними делами.
Дрова на зиму они ещё не заготавливали, но хозяин пообещал пригнать работников, так что Чуяну не о чём было беспокоиться. Кроме того, Цюньфэн собирался снова отлучиться в городок за припасами для Хэйва, а значит, весь оставшийся день опять проведёт дома.
От мысли, что муж никуда не уезжает, Чуян просиял. Чем больше времени они проведут вместе, тем скорее сблизятся, и от этой надежды сердце наполнялось тихой радостью.
После завтрака Цюньфэн забрал мальчишку и уехал в городок — пареньку из глуши полезно было посмотреть на большой торжок.
Чуян же вернулся в огород. Засучив рукава, он быстро выдергал оставшиеся сорняки и взялся за ведра.
Прополка да полив для Чуяна были забавой. Настоящая каторга начиналась весной при пахоте, осенью при уборке урожая да в лютую зиму, когда приходилось валить деревья, таскать кряжи да прятать клубни батата в глубокие погреба.
День выдался переменчивым. Солнце то пряталось за белесыми облаками, то выныривало вновь. Прадному человеку от такой погоды душно и муторно, а для крестьянина — истинная благодать.
Облачная пелена смягчала зной, а лёгкий осенний ветерок не застужал спину. Таская ведра от арыка к грядкам, Чуян радостно думал, до чего же славное выдалось утро — ни жары, ни стужи.
Полив сам по себе не сложен, но таскать коромысло вверх по крутому склону — дело жильное. Сделав десяток ходок, Чуян почувствовал, как плечи наливаются свинцом. Но, вспомнив, что завтра надо идти в сопки за грибами, он переборол усталость и снова взялся за дужки.
Цюньфэн вернулся из городка ближе к часу Обезьяны. Не найдя мужа в доме, он расспросил мать и пошёл к огородам. Сначала на участке было пусто, но едва он ступил на тропу, как из-за пригорка показалась голова Чуяна, а следом — и он сам, сгибающийся под тяжестью полных вёдер.
— Цюньфэн! Ты вернулся! — Чуян просиял, заметив супруга. Направляясь к грядкам с чесноком, он окликнул его: — Иди в дом, я сейчас только чеснок долью и закончу!
Вообще-то Цюньфэн в мелкие хозяйственные дела не вникал. Он знал, что при доме есть огород, но мать там отроду не горбатилась — за посадками приглядывали наёмные работники. И сейчас, видя, как его молодой муж на собственном хребте таскает воду, Цюньфэн нахмурился.
С какой стати человек, едва вошедший в их дом, должен делать работу, от которой освобождена вся семья?
— Разве у нас нет работников? — Цюньфэн сделал шаг вперёд, но тут же замешкался: земля под ногами размокла от воды. — Поручил бы это Чангую с братом.
Чуян заметил его нерешительность и тут же замахал руками:
— Стой, не ходи сюда! Замажешь сапоги! Иди в дом, я правда уже заканчиваю!
С перехваченным дыханием он пояснил:
— Дядя Чангуй с братом смотрят за хлебными полями. Как я стану их гонять на огород? Да и работа нетяжёлая, я и сам справлюсь.
Наёмные люди у местных землевладельцев делились на две статьи. Одни получали от хозяина жалованье за обработку земли, и весь урожай забирал усадебный дом — таких звали батраками-чангунами. Другие брали наделы в аренду и платили долю с урожая — это были арендаторы-дяньху.
Братья Шэнь относились к первой статье: они получали от семьи Лю серебро за работу на полях, но хозяева иной раз привлекали их и к домашней службе. Старый хозяин Лю, например, возвращаясь в деревню, любил заставлять братьев Шэнь запрягать лошадей или править повозкой.
Чуян же отродясь никому не приказывал — он сам всегда был тем, кем помыкали. Откуда ему знать, как давать поручения чужим людям?
Однако его слова заставили Цюньфэна задуматься.
Цюньфэн водился не только с богатеями. Его друг Дачэн жил скромно, да и в метаниях по белу свету Цюньфэн наслушался немало горьких речей о своенравии хозяев.
Прежде их семья действительно слишком часто перекладывала свои заботы на братьев Шэнь. Те нанимались пахать и сеять, а не выполнять любую прихоть в усадьбе.
— Понял, — ровно проговорил Цюньфэн, окинув взглядом обширные грядки. Чтобы полить такой надел, требовалось немало жил.
Затем он повернулся и пошёл прочь по краю участка. Чуян видел, как муж поднялся на холмик и стал всматриваться куда-то вдаль, а когда чесночные грядки получили последнюю воду, спустился навстречу.
У калитки Чуян разулся и переобулся в сухие чувяки, лишь после этого ступив на чистый двор. Заметив взгляд Цюньфэна, устремлённый на его облепленные грязью поршни, Чуян смущённо объяснил:
— Так грязь в дом не попадёт.
Двор у семьи Лю всегда сиял чистотой — даже возле дровника не валялось лишней щепы. Чуяну не хотелось тащить грязь на плиты, вот он и оставлял чистую обувь у калитки.
— Понял, — снова повторил Цюньфэн ту же фразу, ещё раз взглянув на холм. Затeм он кивнул: — Вымой руки и иди в горницу, там лакомства.
От мысли о сладостях у Чуяна потеплело на сердце. Пусть муж относится к нему немного как к дитяти и всякий раз привозит гостинцы, но детская мечта, сбывшаяся в зрелые годы, от этого не становилась менее сладкой.
В горнице за большим столом уже сидели матушка Лю и Хэйва. Мальчишка уплетал угощение, не сводя глаз с новенькой тушечницы, а матушка разворачивала отрез ткани.
Увидев Чуяна, они позвали его к столу. Хэйва тут же протянул ему лакомство, а свекровь похлопала по мягкой материи:
— Помнится, ты хвастался, что умеешь шить? Сшей-ка поскорее две зимние одёжи — бабушке да себе. Нам с Цюньфэном не надо, а Хэйва я сама обшью.
— Мне не нужно, — возразил Чуян. — Чуньфэн отдал мне столько платья, оно совсем как новое.
В руках у него лежало невиданное прежде угощение — не обычные сахарные коржики, а слоистое, рассыпающееся от малейшего прикосновения пирожное «Тысяча Нитей». Редкая и дорогая вещь, которую простые люди покупают разве что по большим праздникам.
Чуян осторожно откусил кусочек. Хрустящие нити растаяли на языке, оставив густой сочный вкус. Не желая расставаться со сладостью, он тут же откусил ещё.
Матушка Лю, видя, как зять смакует угощение, строгим тоном наставила:
— Встречать первый Новый год в нашем доме без новой одёжи — стыд и позор! Ладно уж, сшей и Цюньфэну один кафтан, чтобы на праздник выйти вместе нарядно.
— А? Ох... Хорошо, сшью! — тут же согласился Чуян.
Он вспоснил их свадебные платья, подходившие одно к другому. Если приложить усердие, можно и зимнюю одежду скроить в одном стиле — чтобы все видели, что они пара. От этой мысли на душе стало совсем светло.
Покачав головой, Чуян высунулся в окно, высматривая Цюньфэна, но тот снова куда-то отлучился.
Ещё до поездки к дяде на их родовых землях начали перестраивать межи между рисовыми чеками. Поля Лю граничили с наделами тётки, и возведение новой межи — дело долгое и тяжёлое: даже на небольшой участок у двух дюжих мужиков уходит пару дней. А с их клином, даже при нагнанных работниках, проковыряешься недели две.
Цюньфэн прикинул: их не было шесть дней. Значит, межи уже готовы, и надо проведать арендаторов, а заодно заскочить к братьям Шэнь.
Цюньфэн вернулся аккурат к ужину. Матушка немного поворчала, что сын не сидит дома, а носится по деревне, пока Дачэна нет, но тот лишь виновато улыбнулся, и старушка сменила гнев на милость.
В десятом месяце дни совсем короткие — не успели поужинать, как стемнело. В деревне живут по солнцу, так что и в усадьбе Лю быстро затушили свечи.
Заваривая кипяток на кухне, Чуян чувствовал, как грудь сжимает неведомая тревога, а сердце стучит громко и часто, точно летний гром.
Вспомнив о своём тайном намерении, он сжал кулаки. Нынче ночью он обязательно проберётся в объятия мужа! А если хватит духу — то и скинет с себя всю одежду!
Омывался Чуян с особым тщанием, не жалея ароматного мыла, смыв с себя всю грязь до последних пальчиков на ногах.
Когда он толкнул дверь, ведущую из кухни в спальню, Цюньфэн уже лежал в постели. Замирающим от страха сердцем Чуян забрался на кровать с ног и юркнул под одеяло.
Затаив дыхание, он ждал. Ждал, пока затихнет дом, пока человек на соседней половине погрузится в глубокий сон.
Ожидание тянулось так долго, что страх стал сменяться робостью, а в душе подступило желание отступить.
Но вот сбоку донеслось ровное, мерное дыхание. Чуян почувствовал смелость. Рука его, дрожа, скользнула к поясу.
Распахнув ворот, он скинул исподнее, затем движением ног сбросил штаны, оставшись совершенно нагим, точно очищенное яйцо. Лишь после этого он осторожно пополз на грудь супруга.
Чуян аккуратно приподнял руку Цюньфэна, устраивая её у себя на плечах, прижался щекой к его груди и уже прикрыл глаза, готовый заснуть, как вдруг над самым ухом раздался низкий, глуховатый голос:
— Брачная ночь — это не просто скинуть с себя одежду.
Цюньфэн тихо усмехнулся. Он проснулся от мышиной суеты рядом и думал, что зять отважился на что-то эдакое, а тот лишь обнял его и затих.
Повернувшись, Цюньфэн накрыл его своим телом и уткнулся носом в чужое ухо:
— Надо и с меня всё снять.
Раздался лёгкий смех, и, не давая Чуяну опомниться, Цюньфэн в пару движений сбросил с себя всё лишнее, прижавшись обнажённой кожей к обнажённой коже.
Такого нерастраченного тепла они ещё не знали. Чуян затрепетал от смеси страха и предвкушения, но Цюньфэн вдруг смущённо пробормотал:
— Мне ж завтра в дорогу...
Слова мужа отозвались в Чуяне досадой: эх, кабы знал, не скромничал бы вчера! А теперь время упущено.
Чуян попытался сжаться и упереться руками в его грудь, но Цюньфэн лишь добродушно усмехнулся:
— Что, за меня испугался? — Вспомнив, как этот парень дрожал всем телом после пары часов ходьбы по горам, Цюньфэн развеселился: — О себе лучше подумай.
Чуян не знал, что значит «о себе подумай», но в следующие мгновения ему стало трудно даже дышать.
Губы горели от жарких поцелуев, но этот пожар манил его. Касания к узору беременности заставляли тело содрагаться от сладкой судороги, а когда широкая ладонь скользнула туда, куда он и сам боялся прикоснуться, настоящий страх наконец затопил разум.
Но неизбежное настигло его. Острая боль вырвала Чуяна из пьянящего чада мечты. Боль была трезвой и беспощадной; слезы сами брызнули из глаз, но он не мог позволить себе даже стона — лишь крепче сжал зубы и судорожно обнял мужа за плечи.
Он и не ведал, что это может быть так больно. Но мука, кажется, не была общей — его муж вовсе не страдал.
В последующие часы Чуян лишь убедился в своей догадке. Когда ему показалось, что всё кончено, на плечи вновь пали жаркие поцелуи, его снова прижали к матрасу, и новая волна боли накрыла с головой. Тогда он окончательно понял: его Цюньфэну хорошо и сладостно.
— Муж... — пролепетал Чуян, сам не зная, зачем зовёт его. Ему казалось, что так легче переносить боль.
— Назови меня по имени, — попросил Цюньфэн. Он лишь раз слышал, как этот парень произносит его имя, и жаждал услышать снова.
В деревне ни гэеры, ни бабы не кличут своих мужей по именам. Но изнемогающий, обжигающий шёпот стоял у самого уха, и Чуян выдохнул имя, что давно берег в сердце:
— Цюньфэн...
Просто имя. Но, произнесённое вслух, оно отозвалось в груди Чуяна странным трепетом, словно исчезла меж ними последняя преграда, и они стали равны.
Голос Чуяна — чистый, звонкий, с юношеской мягкостью — обрел сейчас иные, глубокие ноты. Цюньфэн чувствовал, как сладко замирает сердце. Уткнувшись носом в шею мужа, он прошептал прямо в губы:
— Зови меня так всегда. Мне нравится.
— Муж...
— По имени зови.
По имени...
— Цюньфэн.
Повторив это имя про себя, Чуян улыбнулся. И то ли ему показалось, то ли и вправду боль отступила, уступая место неведомому прежде, тонкому блаженству. Это чувство пьянило, заставляя прижиматься к мужчине всё крепче, не желая расставаться ни на мгновение.