Сладкий картофель только-только выкопали из земли, и клубни, разумеется, густо облепила грязь. В Люцзяцунь почва по большей части состояла из тяжёлой, липкой глины без малейшей примеси песка, отчего отмывать урожай приходилось с особым трудом. К счастью, во дворе семьи Лю теперь имелся вместительный каменный водоём: высыпешь туда батат, дашь грязи как следует отмокнуть — и дело идёт куда быстрее.
Пока они с Линьцзы оттирали первые клубни, разговор всё время сводился к одному: когда же вернётся Цюньфэн. Но не успел Чэнь Чуян набрать полную плетёнку и отнести её на кухню, чтобы отправить первую партию в котёл, как во дворе раздались шаги.
— Супруг! — окликнул его Чэнь Чуян, уловив знакомый голос и басовитый говор второго дяди.
Бросив дела, он выбежал на крыльцо. У привязи и впрямь стоял Лю Цюньфэн, сматывая поводья и отвязывая мула. Лицо его озаряла широкая, довольная улыбка. Чуян радостно окликнул мужа и тут же поспешил обратно к очагу: батат уже лежал в котле, требовалось скорее развести огонь.
Для варки сладкого картофеля лучше всего подходили толстые сосновые поленья. Стоит им разгореться — и жар получается крепкий, долгий. Четверть часа подержать на сильном огне, а после уже и подкладывать ничего не надо: пусть себе доходит на тлеющих углях. Удобно — закинул пару чурбаков в топку и иди занимайся своими делами.
Разжёгши пламя, Чуян вернулся к водоёму. Линьцзы всё ещё старательно мыл клубни. Чуян попросил его больше не высыпать батат из мешков: на сегодня хватит и двух котлов, а как закончат, пора будет думать об ужине.
Вернувшись во двор, Чуян принялся помогать. Второй дядя уже снял с лошадиной спины тяжёлые короба. В двух плетёных корзинах лежали забитые чёрные туши — небольшие свиньи, кабанчики фунтов под сорок каждый.
— Я их прямо на месте заколол и разделать успел, — пояснил Лю Цюньфэн. — Хоть на дворе и лютая зима, с мясохладом затягивать не стоит.
Он хотел было пригнать кабанов живьём, но скотина это полудикая, выросла на вольном выпасе, да и туши весомые. Тащить их через кручи — связывай, вали на мула или веди на поводе — одна суматоха. Вот и решил разделать прямо в горах.
Цюньфэн не скрывал широкой ухмылки. Едва ли причиной такой радости были одни лишь свиные туши. И действительно, выгрузив мясо, он запустил руку в холщовый мешок и вытащил нечто совершенно особенное.
Увидев яркие, переливающиеся перья фазана, Чуян ахнул и тут же бережно принял их из рук мужа.
— Вымою их хорошенько и повешу в горнице у матушки!
Лю Цюньфэн со смешком качнул головой:
— Матушка в лесу выросла, видела она эти перья тысячу раз! Это я вам с Чуньфэном принёс. Только вы, гэеры, и падки на всякую пестроту.
Упомянув мать, Цюньфэн огляделся вокруг и вдруг заметил, что ни её, ни бабушки во дворе нет. Чуян торопливо пояснил: едва Цюньфэн уехал, как из уездного дома примчались посыльные и вызвали свекровь, а вчера туда отправилась и старая госпожа.
— Что за хвороба такая золотая, что сразу двое старших возиться должны?! — мгновенно вспыхнул Цюньфэн. Лицо его потемнело. — Совсем там охренели?! У этой дряни своей матери нет, чтобы сопли вытирать? А слуги на что?! Для красоты поставлены?!
— Цюньфэн! — Чуян от неожиданности едва не поперхнулся. Он торопливо подёргал мужа за рукав, умоляюще глянув на него, а затем виновато улыбнулся второму дяде.
Второй дядя лишь рукой махнул. К бранным выходкам племянника он давно привык и внимания на них не обращал. Куда больше его занимали вести с гор.
— Ну а в остальном-то как? Столько дней пропадал — не за одними же фазанами охотился?
— Сами понимаете, дядя! — Лю Цюньфэн только этого вопроса и ждал.
Второй дядя был человеком бывалым, да и вид у племянника изначально был довольный, так что слухи о бунте батраков его ничуть не испугали. А вот Чуян от таких вестей даже усидеть на месте не смог от тревоги. Цюньфэн привлёк мужа к себе за плечи и принялся быстро выкладывать суть.
— Арендаторов я набрал десятка полтора семей. Каждой нарезал соток по десять-двенадцать. А вот оставшиеся две с лишним сотни му под аренду отдавать не стал. И постоянных батраков нанимать тоже. Буду брать поденщиков!
Цюньфэн всё уже рассчитал и запустил дело в ход.
— Первые дни я только полем и занимался. Попросил дядьев клич пустить — на следующий же день народ валом валил. Десять медяков за мешок удобрений! Пусть сами тащат прямо на пашню. За два дня всё поле навозом завалили! Гроши потратил, а работа сделана!
Второй дядя задумчиво насупился:
— Способ-то дешёвый, да рискованный. Народ у нас до чужого добра падок. Не боишься, что урожай разворуют или с поля всё растащат?
— Пусть только попробуют! — оскалился Цюньфэн. — Я из местных нанял смотрителей. Если что пропадёт — вычту из их кармана. А уж если кто попадётся на краже — хоть горсть зерна утащит! — сразу к уездному судье отправлю. Кража — статья тяжёлая. Сгною в каторжной тюрьме! Посмотрю я на того дурака, что захочет проверить, сдержу ли я слово. Одному голову срубят — остальные шелковыми станут.
— Забить цыплёнка, чтобы напугать обезьян... — одобрительно хмыкнул второй дядя. — Пожалуй, верно. Коротко и без лишних соплей.
Лю Цюньфэн облегчённо вздохнул. По правде говоря, он всё это время исподтишка следил за лицом дяди, опасаясь, как бы тот не посчитал его слишком жестоким или расчётливым. Убедившись, что дядя лишь беспокоится за его выгоду, Цюньфэн окончательно повеселел и спохватился: надо собираться в дорогу.
— Мяса привезли много, тут без матушки не разобраться. Да и привёз я для бабушки кое-что ценное, надо их обеих домой вернуть.
Оказывается, пока Цюньфэн выслеживал в чаще диких птиц, ему под ноги попался настоящий горный женьшень! Корень старый, ценности неимоверной — вещь редкая, ценнее золота. Вот отчего он сиял, точно новенький ямб.
День стоял ясный. Если выехать прямо сейчас, к часу Обезьяны он уже будет в городе, а к предзакатным сумеркам вернётся вместе с матерью и бабушкой. В самый раз!
Второй дядя задерживать его не стал, лишь бросил тоскливый взгляд в сторону деревни своей жены. Своих-то он отпустил всего на пару дней, а прошёл уже десяток. И чего они там застряли?..
Уезжая, Цюньфэн наказывал Чуяну:
— Сходи к младшему дедушке, позови их к ужину. А дядя пусть сходит за деревенским мясником, надо туши как следует разобрать.
Чуян спохватился и рассказал мужу, что бабушка со старшим дядей вроде как замирились — вернее, обменялись подарками через третьих лиц. Может, стоит и их позвать за стол?
— С этим не спеши, — качнул головой Цюньфэн. — Сперва сходи к старшей тётушке. А что до дяди — вот вернётся бабушка, с ней и решим. А то позовём, а она разгневается — неудобно выйдет.
— Понял. Ты только запрягай осторожнее да не гони сильно.
— Не переживай, я быстро!
Мчась в город, Лю Цюньфэн всё сильнее закипал от злости. Он полдня проплёлся по горным тропам, мечтал приехать домой, наесться свежей свежатины да выспаться, а вместо этого вынужден скакать в уезд! И всё из-за сиднем сидящего семейства старшего брата! По всякой ерунде дёргают матушку, ни стыда, ни совести!
Жалея своего серого мула, Цюньфэн запряг в дядюшкину повозку крепкую лошадь. Почтовый тракт от деревни до уезда был широким и ровным, так что пущенная вскачь лошадь домчала его за считанные мгновения.
Подскакав к городскому дому семьи Лю, Цюньфэн соскочил с козел и с треском ввалился в ворота. Выскочивший на шум привратник при виде второго молодого хозяина обомлел так, словно перед ним предстал сам владыка преисподней Яньло-ван. Цюньфэн лишь презрительно швырнул ему вожжи:
— Поставь лошадь, да живо!
И шагнул во двор.
В доме творилось что-то неладное. Встречные слуги при виде Цюньфэна шарахались в стороны, цепенели и смотрели на него с нескрываемым ужасом. Наконец у дверей главного покоя путь ему наперерез выскочила Ли Фан — жена старшего брата. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, не пуская внутрь.
Вот тут Лю Цюньфэн окончательно понял: дело дрянь.
— Что с Линьцзы?! Или с матушкой что случилось?! — рявкнул он.
Первой мыслью было, что заболел малец Линьцзы. Но с чего бы Ли Фан бросать сына и торчать здесь? Значит, мать! Бабушка и та в этом доме вечно ходила как по гвоздям... Не иначе как эта тварь Ли Фан извела матушку!
— Я последний раз говорю: с дороги! А не то так кости переломаю — родная мать не узнает! — Цюньфэн вовсе не любил устраивать скандалы в чужих домах, но сейчас гнев сожрал остатки разума. Он набрал в грудь воздуха и заорал на весь двор: — Матушка! Я вернулся! Выходи, едем домой!
От этого дикого, зычного клика Ли Фан аж присела.
«Дикарь! Неотёсанный деревенский мужик! Как только земля таких носит?! Заорал, точно базарная баба!»
А в соседнем фланге Сюй Миньфэн, услышав голос сына, замерла. Из глаз её мгновенно брызнули слёзы.
— Фэн-эр... — прошептала она.
Сидевшая рядом старуха Лю затрепетала от радости, но тут же побледнела от страха. Забыв про былую спесь, она ухватила невестку за дрожащие руки и взмолилась ласковым, заискивающим голосом:
— Миньфэн... Миньфэнчик мой! Ты ведь не погубишь Фэн-эра, а? Не говори ему ничего, умоляю! Ты же знаешь его лютый нрав! Узнает хоть слово — он же тут всё кровью зальёт!
Старуха Лю в конце концов уступила сыну — Лю Шиминю — и согласилась утаить правду о том, как невестка получила увечья. Но двигала ею не столько забота о старшем сыне, сколько панический страх за Цюньфэна. Вчера, прибыв в уезд и увидев полуживую Сюй Миньфэн, старуха едва чувств не лишилась. Поняв, что произошло, она тут же вызвала Ли Фан и наложницу Линь Роу. В этот раз спуску она им не дала: при всей семье влепила Ли Фан две сокрушительные пощёчины, а беременную Линь Роу заставила всю ночь простоять на коленях перед дверью невестки. Сын пытался вступиться за беременную девку, но старуха рявкнула: если тот посмеет перечить, она сама поведёт Сюй Миньфэн к уездному судье! И объявит на весь город, что старший сын стравливает наложницу с законной женой и едва не забил супругу до смерти! Уездный чиновник за такое преступление против сыновнего и супружеского долга быстро сорвёт с него чиновничью шапку! Лю Шиминь струсил и уступил.
А снаружи Цюньфэн продолжал прорываться сквозь Ли Фан. Та, понимая, что не удержит дюжего парня, нахально повалилась на землю и заверещала на весь переулок, будто золовка бьёт старшую невестку.
Цюньфэн даже взглядом не удостоил эту кликушу. Он уже намеревался выбить дверь в покои бабушки, как вдруг тяжёлые створки отворились. Старая госпожа Лю вывела невестку под руки.
— Фэн-эр...
Цюньфэн обомлел.
Перед ним стояла его мать. Левая сторона её лба была замотана окровавленными тряпками, половина лица затекла жуткой синевой и опухла так, что глаз едва открывался. Она едва держалась на ногах, едва дышала.
Лю Цюньфэн шагнул к ней, бережно принял под локоть, а затем медленно, наливающимися кровью глазами воззрился на барахтающуюся в грязи Ли Фан.
Ли Фан, встретив этот ледяной, наводящий ужас взгляд, зашлась в паническом визге и стала заикаться:
— О-она сама!.. Свекровь сама оступилась и упала! Я тут ни при чём!
— Упала?.. — тихо, почти ласково переспросил Цюньфэн.
Он не был дураком. Реакция слуг, перепуганная рожа Ли Фан, этот спектакль у дверей... Кого они пытаются надуть?!
— Кто это сделал? — спросил он у матери. Голос его был ровным, но те, кто знал Цюньфэна, знали: в этот момент он был способен на убийство.
Бабушка за его спиной отчаянно подавала знаки невестке: молчи, молчи!
Сюй Миньфэн даже не взглянула на свекровь. Она лихорадочно схватила сына за руку. На бледных губах её появилась горькая, страшная ухмылка, а из глаз нескончаемым потоком хлынули слёзы.
— Я сама... — тихо произнесла она.
Ли Фан и старуха Лю одновременно перевели дух. Ли Фан тут же подобрала юбки, поднимаясь с земли, и злорадно подумала:
«Я же говорила! Эта овца всю жизнь слизняком была, дёрнется она против свекрови, как же!»
Она уже набрала воздуха, чтобы отвесить Цюньфэну пару ядовитых колкостей, как Сюй Миньфэн проговорила с ледяной ясностью:
— Я сама бросилась на стену. Это моя вина, Фэн-эр! Моя вина! Не надо было мне плакать из-за снохи, которая никогда не считала меня за человека! Не надо было ломать себе жизнь из-за предателя и кобеля! Не надо было искать смерти и вешать эту обузу на тебя...
— Миньфэн! — вскрикнула бабушка.
— Свекровь! — ахнула Ли Фан.
Но Сюй Миньфэн было уже не остановить. Вся боль, все унижения десятилетий выплеснулись наружу:
— Меня заманили сюда обманом! Твой отец вызвал меня, чтобы я, законная жена, прислуживала его беременной шлюхе! Как прислуга! Подавала воду и выносила за ней помои! А твоя старшая невестка с этой дрянью изводили меня изо дня в день! Фэн-эр... заступись за мать! Восстанови справедливость!
Ли Фан обомлела. В самых страшных снах ей не могло присниться, что эта забитая, безответная женщина выложит всё до последнего слова!
Ужас сковал её тело. Ли Фан попыталась что-то выкрикнуть, оправдаться, но не успела даже открыть рот.
В глазах у неё мгновенно потемнело.
Слитный, сокрушительный удар тяжёлого кулака Лю Цюньфэна врезался ей прямо в нижнюю челюсть. Кости хрустнули. Ли Фан подлетела в воздух и с глухим стуком грянулась о каменные плиты двора. Во рту вспыхнула дикая боль, горло захлестнуло горячей, солоноватой кровью, а из разбитых губ вылетел лишь жалкий, невнятный хрип.