Чэнь Чуян лишь тихо вздохнул, услышав об опасениях Шэн Чанъаня. Каким бы печальным ни казался чужой жребий, вмешиваться в чужие дела не следовало. Едва они выбрались из прохлады подвала, Чуян потянул Лю Цюньфэна за рукав и попросил нарвать слив.
Выйдя за калитку заднего двора, Цюньфэн направился к плодовым деревьям, а Чуян побрел к грядкам с зефирантесом, где распустилось несколько белоснежных бутонов.
— Они же совсем зеленые! — Цюньфэн замер под сливой, глядя на незрелые плоды, и у него во рту от одной мысли о кислятине выделилась слюна. — А-Чу, рановато ещё, скребущие они, зубы сведешь.
— В самый раз, — отмахнулся Чуян. — Ты мне те сбивай, что слегка побелели. Главное, чтобы не совсем каменные были.
Чуян и прежде питал слабость к хрустящим полузрелым плодам с лёгкой кислинкой, а уж теперь, в положении, и подавно: ему бы сейчас и вовсе терпкая зелень за счастье была.
Против воли супруга Цюньфэн пойти не мог. Вздохнув, он принялся искать подходящий шест, поглядывая на мужчину, устроившегося среди цветов.
Цветки зефирантеса, мелкие и скромные, не отличались пышностью, но их благоухание Чуян любил больше всего на свете. Это был истинно тонкий, едва уловимый аромат — без душной сладости и горьковатого приторного отзвука. Стоило присесть рядом, как в воздухе начинало витать невесомое дыхание цветов, ненавязчивое, но в то же время не позволяющее о себе забыть.
Полузрелых слив на ветках оказалось немного. Цюньфэн сбил десятка полтора и тут же отложил шест, причём пару штучек утаил и тихонько выбросил: переживал, что супруг наестся зелени и потом будет мучиться животом.
Вернувшись в дом, Чуян ополоснул плоды в водосточной канавке у стены и сразу же принялся за еду.
Глядя, как тот отправляет в рот один за другим слегка побелевшие плоды, Цюньфэн едва сдерживал подступавшую к горлу кислоту. Чуян, заметив его взгляд, решил, что муж тоже захотел полакомиться, и тут же предложил поделиться.
— Я не стану, ты ешь, — Цюньфэн переложил оставшиеся сливы к себе в карман, явно намереваясь уберечь супруга от лишнего. — Только много не уплетай, скоро обед.
Чуян лишь улыбнулся, показав ровные зубы:
— Вовсе они не кислые, обедать мне это не помешает.
— Ну раз так, ладно, — выдохнул Цюньфэн. Ему ли не радоваться, что у супруга добрый аппетит и здоровье не подводит?
Матушка не раз повторяла: носящему дитя нужно уступать во всём, тогда и на душе у него будет спокойно. Лишь бы А-Чу улыбался, остальное неважно.
За обедом Цюньфэн завел разговор о предстоящих делах и упомянул, что вскоре всё семейство отправится в горы на целый месяц. Матушка Лю просияла, однако, узнав, что выезжать собираются уже через пару дней, мгновенно сменила гнев на милость.
— Совсем из ума выжили? — нахмурилась матушка Лю. — Человек в положении, а вы его по горам таскать собрались, да ещё в самую страду! Неужто нельзя подождать, пока с делами подкрутимся? В мае-июне и поехали бы.
— Матушка, ничего со мной не случится, мы ведь всего на полмесяца, — мягко заговорил Чуян и подал знак мужу, чтобы тот вступился.
Цюньфэн только отпер рот, но матушка Лю, разгадав их переглядывания, строго взмахнула рукой:
— Молчите уже, затейники. Я тоже поеду. Раньше собрались — и я с вами отправлюсь.
Раз уж отговорить задорных молодых не удается, придется ей самой ехать да присматривать за носящим дитя.
— Вот и ладно! — обрадовался Цюньфэн.
С тех пор как матушка вышла замуж в род Лю, она редко навещала родительский дом, да и гостевала там от силы пару дней. Цюньфэн рассудил, что всё складывается как нельзя лучше: они уедут через несколько дней, а вернутся лишь к концу июня, так что матушка успеет вдоволь побыть со своими родителями.
После кончины бабушки Цюньфэн невольно задумывался о дедушке и бабушке по материнской линии. Годы их текли к закату, и кто знает, сколько им ещё отмерено. Цюньфэн твердо решил: отныне каждый год матушка будет уезжать к ним на целый месяц, живя в собственной горнице. И дядьев это не стеснит, и старикам радость.
Когда в доме царит лад, любые тревоги отступают. Чэнь Чуян совсем было забыл о прежних опасениях, но едва за Цюньфэном после обеда закрылась калитка, как до него дошло.
— Матушка, — озабоченно позвал он, подбегая к свекрови, — а муж не к Чжоу ли направился?
— Ты ему рассказал?
— Угу...
— Точно к ним пошёл, — вздохнула матушка Лю. Зная вспыльчивый нрав сына, она понимала: спускать такое на тормозах тот не станет. — Ох, горячая у Цюньфэна голова! Рябому Чжоу несдобровать...
И Чуян, и матушка Лю перепугались, решив, что Цюньфэн пошёл махать кулаками. Однако не прошло и получаса, как тот вернулся целым и невредимым, да и в деревне стояла тишина — стало быть, до драки дело не дошло.
— Цюньфэн, где ты был? — не выдержала матушка Лю. Ей и самой было тошно: вроде бы они пострадавшая сторона, а приходится изводиться да переживать.
Цюньфэн сразу понял, о чём думают близкие, и таиться не стал:
— Заходил к Чжоу. Не тревожьтесь, вопрос улажен. А-Чу всё сделал верно, так что я его и пальцем не тронул.
Он всего-то и бросил Рябому Чжоу одну фразу.
Смысл предупреждения был прост: пусть Рябой Чжоу даже носа за ворота не высунет. А раз сынок уселся безвылазно дома, пусть старики-родители ухаживают за ним, как за предком на божнице — посмотрим, на сколько их хватит. К тому же Цюньфэн слов на ветер не бросал: выйдет лодырь на улицу — получит трепку, и так трижды, пока долг не уплатит сполна.
Шэн Чанъань верно обронил: от дурного бамбука доброго побега не жди. У Рябого Чжоу батюшка тот ещё прохвост, так что и сам он злопамятен сверх меры.
Разобравшись с этим делом, Чуян вечером снова расспросил мужа о втором брате. Его интересовало, чем именно занимается Чэнь Цзиань, и ответы Цюньфэна совпали с его догадками: Второй брат действительно присматривал за работниками на горных участках да следил за посевами.
Чуян давно хотел, чтобы брат выучился грамоте и счету, но Цюньфэн, как выяснилось, обдумал всё заранее:
— Не беспокойся, Второй брат сообразителен, не уступит тебе. Он с самого приезда на гору учится читать и вести записи у нашего Старшего дяди Сюя. Вот спадёт первая страда, я поручу ему переписать и свести все мелкие счета, а потом сравню со своими. Идеальной точности не требую, лишь бы суть схватывал.
Слыша подобные речи, Чуян успокоился. Теперь, когда все домашние заботы и дела брата улажены, оставалось подготовиться к отъезду.
Принять постоянного работника в дом следовало бы поскорее: уезжать приходилось надолго, а без присмотра оставались и куры, и огород. Чуяну жалко было бросать хозяйство, в которое вложено столько трудов.
На следующий день Цюньфэн отбыл в уездный город. Не прошло и получаса после его отъезда, как у калитки появился покупатель, желавший приобрести батат.
Чуян сразу провёл гостя в подвал. Продавать весь урожай он не стал: отложил сотни три цзиней для собственных нужд.
В десятом месяце, когда земляной мелон только выкапывают, за цзинь дают от силы один вэнь. К зиме же, когда собран большой урожай, свежие клубни почти не покупают — люди предпочитают сушить их. Сушёный батат бывает двух видов: обычный и обжаренный в масле.
Обжаренный ценился дороже всего — до трех-четырех вэней за цзинь, за обычный сушёный просили около двух вэней. Однако сейчас свежего клубня было не найти, и Чуян даже не представлял, какую цену за него заложат.
«Если дадут хотя бы два-три вэня, и то ладно, — размышлял он. — Всяко лучше, чем в двенадцатую луну отдавать за бесценок».
— Сколько, вы сказали, за цзинь? — Чуян едва не усомнился в собственном слухе, когда приказчик назвал цену в пять вэней!
Покупатель, хоть и пришел по наводке Цюньфэна, представлял людей Шэн Чанъаня. Помимо покупки клубней, он прибыл с поручением от своего господина.
— Пять вэней, таково повеление моего хозяина, ошибки быть не может, — уверенно подтвердил приказчик и, достав из-за пазухи резную деревянную плашку, с поклоном подал её Чуяну. — Хозяин Лю, мой господин услышал от молодого господина Лю, что вы открыли лавку. По этой плашке вы сможете брать товар в нашем Саду Шэн по самой низкой цене. Хозяин просил обязательно принять её в знак извинения за прежнюю оплошность.
При произнесении слова «извинение» на лице приказчика мелькнуло недоумение. Но ещё больше был озадачен сам Чуян.
Он и представить не мог, насколько богат и влиятелен Шэн-гэер. Выходит, у того есть не только ткацкие лавки, но и собственные красильни? Если он владеет такими средствами, отчего же терпел прежние обиды?
Пока Чуян пребывал в замешательстве, приказчик вновь напомнил о плашке. Чуян поспешно принял дар, после чего гость вручил ему записку с адресом — судя по всему, то было расположение ткацкой лавки семьи Шэн.
Люди Шэн Чанъаня вели дела споро: в считаные мгновения клубни из подвала были пересыпаны в мешки и взвешены. За двенадцать сотен цзиней батата приказчик отсчитал ровно шесть лянов серебра, вручил их Чуяну, откланялся и отбыл.
Чуян застыл, глядя на тяжелые монеты. Ему и в самых смелых снах не снилось выручить такую сумму!
— Матушка, посмотрите, сколько денег! — радостно воскликнул он, вернувшись в дом после того, как проводил гостей.
Матушка Лю искренне радовалась вместе с ним. Семья и думать не смела, что под занавес весны батат окажется в такой цене. Погреб, на строительство которого ушло немало серебра, отработался сполна.
— Впрочем, у нас в городке вряд ли дадут столько же, но вэня по три сбыть удастся, — Чуян хоть и радовался, но головы не терял.
Теперь-то он понял: Шэн-гэер ведёт торговлю в губернском городе, а в их уезд заезжал по другим делам. В губернском центре богатеев хватало, и за редкий товар там платили щедро. В их же городке расточительных покупателей мало, потому и цены выше разумного не поднимаются.
На радостях Чуян решил не откладывать давний замысел. Он уже собрался было выйти, как в калитку постучали. Идти к Чжоу не пришлось: Чжоу Лян сам принёс охапку сморчков и снова отказался брать плату.
— Забери грибы домой, матушка у тебя совсем худая, свари ей бульон, — на этот раз Чуян твердо стоял на своём.
Сморчки — добыча редкая. Чтобы набрать столько, Чжоу Лян, должно быть, исходил все межи и канавы в округе. Принимать чужой нелёгкий труд даром было не по совести.
От грибов Чуян отказался, но дело предложил: оставшийся батат он отдаёт семье Чжоу на продажу, а выручку они поделят поровну.
— Я хотел сперва продать его тебе, да не ведаю, дадут ли в городке хорошую цену. Бери так и продавай, а серебро поделим пополам, — выложил всё Чуян.
Чжоу Лян заметно повеселел и сразу согласился, однако, уходя, всё же незаметно оставил кучку грибов на крыльце.
Глядя на сморчки, Чуян лишь вздохнул. Он понимал чувства Чжоу Ляна: сам в детстве, найдя в лесу редкое лакомство, первым делом бежал в дом Мэй.
Домой Чжоу Лян возвращался уже с корзиной батата, намереваясь завтра отправиться на рынок. Но до завтра ждать не пришлось: не успел он дойти до своего двора, как деревенские, увидав редкие клубни, раскупили больше половины прямо на дороге.
Пару цзиней у него перехватила невестка Цзянь, живущая по соседству с Чжоу Мази. Родители Рябого Чжоу, глядя на корзину в руках Чжоу Ляна, едва не изошли желчью: батат сам по себе вещь обычная, да в эту пору — редкая.
— Далян, ты этот батат у Лю брал? У них ещё много осталось? — подскочила невестка Цзянь, рассчитывая перекупить клубни да продать в городке, наварив по вэню с цзиня.
Чжоу Лян мгновенно раскусил её замысел и покачал головой:
— Я у них на жалованье сижу. Сколько бы ни продал, хозяин дает мне двадцать вэней в день. А клубней у них почти не осталось, вряд ли вам уступят.
— А в корзине у тебя откуда?..
— Это мне в подарок дали, — отрезал Чжоу Лян, забрал медяки и шагнул прочь.
Проходя мимо двора Рябого Чжоу, где даже калитка с петель была сорвана, он не удержался и бросил взгляд внутрь. На пороге стояли родители Чжоу Мази, чернее тучи.
Страха Чжоу Лян не испытывал, но задирать супругов не стал — притворился испуганным и прибавил шагу.
— Ах ты глупая баба! — набросился старик Чжоу на жену. — Смотришь, как он улепётывает? У него же ещё полная корзина! Забрала бы да похлебку сварила!
Старик кипел от злости, да и старуха Чжоу была не слаще, но лезть на рожон боялась. Позор с кражей ещё не утих, деревня их презирает и заступаться не станет.
Чжоу Лян теперь работает на Лю, и если снова затеять скандал, Лю разгневаются да передадут расписку с признанием в уезд. Тогда сыну прямой путь в яму!
Бранясь на чём свет стоит, старики вошли в хату. На лавке, не шевелясь, лежал их сын.
— Сынок, как твои раны? — запричитала старуха Чжоу, пытаясь приподнять край повязки на груди сына, но тот грубо оттолкнул её руку.
— Болит всё, не трожь! — огрызнулся Рябой Чжоу.
Плечо и рука действительно норовили ломить, но не настолько, чтобы не подняться. На лавке он отлёживался от позора: боязно было показаться на глаза соседям, а уж встретить кого из Лю — и подавно.
Цюньфэн предупредил: увидит в деревне — изобьет. Вспоминая тяжелый кулак Лю Цюньфэна, Рябой Чжоу сжимался в комок. Какая муха его укусила? Зачем он поплёлся к Лю со двора?
— Матушка! Батюшка! Вы должны отомстить за меня! Это всё Чжоу Лян, пёс шелудивый! Он меня подбил, он всё подстроил!
— Да сколько можно одно и то же повторять! — взорвался старик Чжоу. — Думаешь, кто-то поверит? Лю даже слушать не стали, только пуще прежнего того щенка призрели!
Старик поначалу сомневался, но, видя упрямство сына, уверился: точно Далян подстроил! Какими только словами этот прохвост не затуманил разум его дурака-сына, что тот решился на кражу?
— И за каким бесом тебя понесло за мулом? — сокрушался старик. — Не тронул бы мула — были бы сейчас с деньгами!
Эх, кабы не та злополучная ночь! Купили бы земли, сыну бы жену справили... Старик Чжоу махнул рукой и, сгорбившись, вышел во двор.
Старуха Чжоу принялась разматывать тряпицу на руке сына и горько зарыдала.
У Рябого Чжоу отняли фалангу на среднем пальце, указательный и безымянный тоже были изранены, хоть и надеялись зажить. Глядя на исхудавшего сына и его искалеченную руку, старуха понимала: счастливых дней им больше не видать, и внуков ей уже не дождаться.
История семьи Чжоу оставалась главнейшей сплетней в деревне, но Чэнь Чуян почти не выходил за калитку и слухов не собирал. Зато сегодня в гости заглянул Линь Хуань и принес свежих вестей.
Пользуясь случаем, Чуян сообщил другу, что они уезжают в горы на несколько месяцев. Ему было неловко: лавку они открывали вместе, а теперь вся забота падала на одного Линь Хуаня.
— О чём ты говоришь? — развёл руками Линь Хуань. — Я вложил всего десятую долю, а получаю две! Стыдно было бы сидеть сложа руки. К тому же я получаю жалование! Для такого сельго гэера, как я, найти работу в городке — великая удача. Теперь у меня есть свой доход, в деревне уважают — я только рад!
Линь Хуань принес корзину первых персиков Байхуа со своего дерева.
Пока они сидели под свесом крыши и лакомились плодами, вернулся Цюньфэн, а следом за ним вошла матушка Лю, заходившая к Второму дяде. С ними пришла незнакомая женщина лет тридцати.
Женщину звали Юньнянь. Своей родины она не помнила — с малых лет её перепродавали из дома в дом. На этот раз её сбыли из-за чужой вины: служанка из их двора завлекла молодого хозяина, и разгневанная госпожа продала всю челядь из того крыла. Цюньфэн и перекупил её.
Когда Цюньфэн привёл в дом служанку, домашние отнеслись к этому спокойно — они были готовы. Лишь Линь Хуань опешил, услышав, как женщина назвала Чуяна «молодым господином». Он даже растерялся, припоминая, что так величают господ в больших домах.
Едва Линь Хуань собрался попрощаться, Цюньфэн поправил Юньнянь, велев звать Чуяна «хозяином». Женщина тут же склонилась в поклоне, и Линь Хуаню стало куда спокойнее.
После ухода Линь Хуаня матушка Лю увела Юньнянь на задний двор, где располагались людские покои.
Цюньфэн же принялся присматривать место для привратницкой. Он решил, что сторожка должна стоять у самых ворот — небольшая мазанка в одну горницу, чтобы дежурный мог открывать и закрывать калитку и днём, и ночью.
* * *
Домашние хлопоты подходили к концу. Оставалось лишь приготовить подарок на месяц со дня рождения младенца в семье Ло да попросить Вторую тётушку передать его на празднике. Теперь всё было готово к отъезду в горы.