Кое-как утихомирив матушку, Лю Цюньфэн направился обратно, намереваясь вымолить прощение у своего гэера, но обнаружил, что дверь в комнату заперта. Потолкав её пару раз и поняв, что засов не поддаётся, он не стал ломиться дальше. Вместо этого он вернулся на кухню и тихонько потянул за ручку боковой дверцы, ведущей в их покои. На счастье, засов никто не накинул, и створка легко поддалась.
— А-Чу, ну за что ты меня так оговорил? — запричитал Цюньфэн, наощупь пробираясь к постели.
Едва его пальцы коснулись одеяла, он нащупал мужа и облегчённо вздохнул. Не теряя времени, он прошмыгнул под покрывало, бесстыдно прижался вплотную и крепко обвил А-Чу руками и ногами, словно вьюн.
Чэнь Чуян пару раз дёрнулся, но, поняв, что вырваться не удастся, затих. Прикусив губу, он с головой укрылся одеялом. Какое же беспросветное позорище!
— А-Чу! — продолжал канючить Цюньфэн, даже не подозревая, что его гэер давным-давно остыл и сам сгорал от стыда и раскаяния.
Поразмыслив над недавними упрёками, Цюньфэн решил разложить всё по полочкам и выложить историю своих отношений с Шэн Чанъанем от начала и до конца.
— А-Чу, помолвка у нас и впрямь была, но я к нему не сватался. В те года мой второй дядя помогал его отцу со средствами на учёбу. То ли в знак благодарности, то ли боялся, что дядя перекроет денежный ручеёк, тот отец сам и предложил сродниться. Нам тогда и десяти лет не исполнилось, мы ничего и не поняли. А когда мне стукнуло шестнадцать и дома заговорили о свадьбе, я вспомнил, что Чанъань меня терпеть не может. Да и я от него восторга не испытывал. Вот и решил сходить к нему — сговориться да расторгнуть эту помолвку от греха подальше!
Вспомнив былые дни и сопоставив их с нынешним плачевным положением Шэн Чанъаня, Цюньфэн злорадно хмыкнул:
— Ты представить себе не можешь! Прихожу я к нему расторгать договор, а он там со своим бывшим муженьком воркует, не надышится! Я аж просиял: ну, думаю, слава предкам, теперь можно развязаться с этой свадьбой и второго дядю не прогневать! Попросил его самого что-нибудь придумать. А этот пёс шелудивый взял да состряпал небылицу! Мы ведь оба смотреть друг на друга не могли, а он раструбил, будто я по нему сохну да страдаю от неразделённой любви! До сих пор злость берёт!
— Ты правда к нему ничего не чувствовал? — глухо раздалось из-под одеяла.
Чуян знал, что Цюньфэн не станет лгать, но всё же поверить не мог: неужели то, в чём он был убеждён столько времени, оказалось пустой выдумкой?
Голос мужа звучал приглушённо, но Цюньфэну было не до тонкостей — главное, что тот вообще заговорил. Хотя сам вопрос отзывался тупой болью в груди.
— Да что ж ты всё о том же! Ты меня совсем сжить со свету решил, да?
— Но ведь люди болтали, будто ты каждый год шлёшь семье Шэн подарки, да и жениться до сих пор не хотел...
Чуян уже пришёл в себя и понимал, что свалял дурака, однако ему хотелось выяснить всё до мельчайших подробностей.
— Так мы же подарками обменивались! Они нам шлют, мы — им. А не женился я потому, что жилы рвал, деньги зарабатывал! Или ты думаешь, те участки на горе мне с неба свалились? Я ж на них все сбережения ухнул!
Чуян промолчал. Он знал, что землю на горе Цюньфэн покупал на собственные средства. Теперь, когда недоразумение рассеялось, им овладели стыд и запоздалый страх. Боги, что же он сегодня натворил?!
Пока Чуян терзался неловкостью, держащие его руки пришли в движение, поворачивая его к себе. Не сопротивляясь, он сам повернулся к мужу лицом.
— Синьгун... — прошептал он и порывисто обнял Цюньфэна.
Ещё недавно он был готов к самому худшему и убеждал себя, что уйти из дома Лю — дело нехитрое. Но только теперь, осознав глупость своего порыва, он с ужасом понял, чего чуть не лишился.
Это жалобное «синьгун» прозвучало так трогательно и беспомощно, что Цюньфэн тут же забыл об обидах и принялся пылко уверять:
— Прости меня, А-Чу, я сам виноват! Намолол глупостей, ввёл тебя в заблуждение... Если всё ещё злишься — понавешай мне ещё тумаков, не стесняйся!
Чуян сжался. Он и впрямь настучал мужу сгоряча!
— Синьгун, очень болит? Прости меня... Я от ярости ослеп. Больше никогда тебя не ударю, честное слово!
Ему и вправду было до слёз жаль Цюньфэна: ведь бил он от души, в полную силу. Разумеется, ссадины норовили ноюще заявить о себе, но Цюньфэн этого даже не замечал. Куда важнее было объяснить остальное. Уразумев характерец своего гэера, Цюньфэн решил больше ничего не утаивать и выложил всё, начиная с того дня, когда ходил мрачнее тучи.
— Ты про помолвку знал — и не смутился. Узнал, что я с бывшим наречённым дела веду — опять ни слова, да ещё и ублажить меня пытаешься! Я и решил, что тебе на меня плевать. Вот и распсиховался. А потом сдуру взболтнул пару слов Чанъаню... Полагаю, ты сегодня всю эту ахинею от него и услышал?
— Ну... да. Только я ему не поверил.
— Не поверил — и потому с порога накинулся на меня с кулаками?
Чуян дар речи потерял. Если поразмыслить, он и впрямь устроил скандал на пустом месте. Но ведь он ничего не знал! Откуда ему было ведать, что между ними ничего нет, когда Шэн Чанъань заливался соловьём?
— Оба хороши! Мерзавцы!
— А-Чу... — Цюньфэн ткнулся носом ему в шею, недовольно пыхтя. Он-то рассчитывал на сочувствие, а его снова обозвали!
Чуян понимал, что обвинил мужа зря, но тот ведь сам спровоцировал эту путаницу!
— Всё равно ты виноват! Спросил я тебя, а ты мог просто ответить, что ничего к нему не чувствуешь! А ты вместо этого...
— Ладно-ладно, молчу! Мой грех, весь мой! Давай больше не будем об этом.
Заведя разговор в тупик, Цюньфэн вовремя отступил. На самом деле на душе у него пели птицы.
— Ты ведь так держался за этот дом, с чего вдруг о разводе заговорил?
Эта мысль веселила его больше всего. От нахлынувших чувств кровь быстрее побежала по жилам, и руки сами собой скользнули под одежду мужа. Чуян уловил его порыв и не стал отталкивать, а напротив, подался навстречу и шепнул на ухо слова, от которых у Цюньфэна и вовсе сорвало башню: он передумал и захотел уйти лишь потому, что мысли не допускал о том, как Цюньфэн заведёт детей с кем-то другим.
* * *
На следующее утро Чуян проспал почти до самого часа Змеи — то ли сказывалась уличная усталость, то ли гора с плеч свалилась. Проснувшись, он сразу порывался встать: сегодня ждали в гости второго дядю с семейством, и следовало засветло помочь свекрови с заготовками для праздничного ужина.
Заметив, что Цюньфэн всё ещё почивает, Чуян не заподозрил, как поздно уже было. Он осторожно приподнялся и склонился над мужем, внимательно всматриваясь в его лицо: не осталось ли следов от вчерашней вспышки? В темноте-то он колотил наугад.
— Проснулся? — не открывая глаз, Цюньфэн сгреб его в охапку и увлёк обратно под одеяло.
На самом деле он проснулся давным-давно. Вчерашних разговоров не хватило бы на всё, но ночные ласки заглушили лишние слова — оставалось лишь убаюкивать своё сокровище.
Оказавшись в объятиях, Чуян смущённо отвернулся. Ночью стыд уступал страсти, но при свете дня щёки вспыхнули кумачом. Цюньфэн мягко повернул его подбородок к себе, сияя во весь рот. Однако, завидев на лбу гэера насупленную складочку, тут же спрятал его подбородком у себя на груди и тихо закаркал от счастья.
— На чём тебя выстирали да выпестовали, а? Откуда в тебе столько прелести?
«Прелесть»? Похвала была неожиданной, но кончики ушей Чуяна мгновенно вспыхнули. Муж признался, что души в нём не чает! Какая разница, откуда взялись эти слова, если от них сладко замирает сердце?
После ночных откровений и этого ласкового признания от былого страха не осталось и следа. Чуян принялся доверительно выкладывать всё, что гложало его в последние дни. Сперва, услышав сплетни от Ли Ляньшаня, он поверил лишь наполовину и отправился в городок только за тем, чтобы проверить чужие слова. Но пересуды соседей семьи Шэн посеяли в душе смуту, заставив с ужасом перебирать в памяти каждый день, прожитый под крышей дома Лю.
Цюньфэн относился к нему слишком хорошо, и Чуян не находил в себе сил разбить это счастье, надеясь оттянуть неизбежное хоть ненадолго. Но встреча с гэером Шэном переменила всё: он не желал, чтобы с ним жили из одной только жалости.
— Синьгун, мне не всё равно на тебя...
Признаться в любви напрямую он пока стеснялся — это чувство ещё только распускалось в нём, — но главные слова утаивать не стал. Чуян не ведал, что все эти оправдания уже не имели значения: вчерашний шёпот на ухо весил больше тысячи пышных речей.
За разговорами они совсем потеряли счёт времени. Лишь когда под окном раздался голос матушки Лю, оба подскочили и принялись лихорадочно натягивать одежду. Только тут Чуян ощутил, как неприятно стянуло от слёз кожу на лице.
— Вчера от твоих слёз чуть комната не затонула, ещё бы не стянуло! Сейчас умоешься, мазью умастишься — и всё пройдёт, — Цюньфэн потрепал его по щеке и добавил, что ему нужно отлучиться в городок.
Чуян сразу догадался, к кому тот собрался, и поспешил отговорить:
— Ему и так несладко приходится... Не надо. Просто не будем с ним больше знаться, и дело с концом.
— Не бойся, я не буду сводить счёты. Есть кое-какое дельце, я ненадолго, — Цюньфэн мысленно вздохнул. Теперь он точно знал главный изъян своего гэера: тот был непростительно отходчив и добр! Ещё вчера задыхался от обиды да ругался, а стоит ночь перепасть — и уже жалеет обидчика!
Выйдя из комнаты, они услышали, как матушка Лю зовёт всех к столу. Проспать до такой степени, чтобы старшие сами приготовили утреннюю снедь да ещё и ждали молодых — стыд-то какой!
— Матушка... — Чуян не смел поднять глаз после вчерашней бури.
Он уже ждал взбучки, но матушка Лю, едва глянув на него, замёрзла на месте.
— Ну-ка подойди! — отвернувшись от Чуяна, свекровь поманила пальцем Цюньфэна.
Недоумевающий сын сделал шаг вперёд, но мать тут же сгребла его за рукав и принялась отвешивать тумаки куда попало! Ей даже подпрыгивать приходилось, чтобы дать ему затрещину по затылку.
— Матушка, за что?! — уворачиваясь, вопил Цюньфэн.
— За что?! Паршивец, сам не знаешь?!
Прошлой ночью матушка Лю сквозь сон вспомнила, что засов на воротах остался незапёрт. Выйдя во двор, она уловила доносившиеся с кухни глухие рыдания — Чуян плакал так безутешно, что сердце заходилось. Поспешив на звук, она застала сына за дурным делом. Что бы тот ни натворил, бедный мальчик заливался слезами так горько, будто его растоптали. Встревать в ночи она не стала: дело семейное, сами должны разобраться. Но уснуть так и не смогла, прислушиваясь к дому, и знала, что под утро они примирились.
Однако при виде заплывших, точно спелые орехи, глаз Чуяна материнское терпение лопнуло.
— Ах ты, ирод! Сколько тебе лет, а сколько ему?! Только о своей шкуре и думаешь! Пришибу на месте!
— Матушка, не надо! — Чуян кинулся защищать мужа, обхватив свекровь за плечи. Вчера он и сам отвёл душу, так зачем же теперь снова колотить Цюньфэна?
Свекровь видела их разлад последних дней и радовалась примирению, но такая нездоровая покорность снохи её тревожила.
— А-Чу, нельзя же ему всё спускать с рук...
Нравоучения пришлось сворачивать: благо, бабушка Лю ушла завтракать к семье второго дяди, а не то при ней и слова не молвишь. Чуян рассудил так же, как и Цюньфэн: пусть уж матушка думает на них лишнее, чем терзается правдой о Шэн Чанъане.
Чуян лишь кротко кивнул, а свекровь в награду одарила сына ещё одним свирепым взглядом.
Едва успев отставить пиалу после еды, Цюньфэн направился к двери, но матушка снова взялась за выговор:
— Ладно вчера, а сегодня куда навострился?! Неужто не можешь провести день со старшей сестрой? Чай, не каждый день в родные стены заглядывает! Да и с А-Чу только-только лад нашли, посидел бы дома! Скоро ведь опять на гору умотаешь!
Супруги опешили: оказывается, матушка с самого начала заметила их гнетущие тайны! Чуян молча сгорал от стыда за причинённые беспокойства, а Цюньфэн выложил напрямую:
— Матушка, а как ты догадалась? Мы ведь только вчера сцепились!
— Как догадалась?! Я, по-твоему, ослепла?! Прежние дни он на тебя и взглянуть не соизволял, а с самого утра взора не сводит! Вот и вся наука, — под конец матушка Лю улыбнулась: от примирения детей отмякло её сердце.
Чуян и сам не замечал, как бессознательно выискивал взглядом Цюньфэна. Смутившись от слов свекрови, он принялся торопить мужа в дорогу и вызвался проводить его до ворот. Проводив Цюньфэна, Чуян сразу заглянул в дом второго дяди, чтобы созвать всех к праздничному столу.
* * *
Цюньфэн направлялся прямиком к Шэн Чанъаню. Тот и в мысли не держал ничего подобного, однако наплёл Чуяну три короба, посеяв смуту. Впрочем, Цюньфэн понимал: виной всему его собственная несдержанность. Нечего было обмывать семейные размолвки с чужими людьми! На днях, сходя с ума от тоски, он поддался порыву и ляпнул Чанъаню: «Всё из-за тебя!», да ещё и выложил пару лишних деталей. Кто ж знал, что глупая жалоба натолкнёт этого пройдоху на столь подлую выдумку!
Погода сегодня не баловала: солнце с концами увязло в сизых облаках.
Войдя во двор семьи Шэн, Цюньфэн застал Чанъаня под навесом за едой, пока его служанка планомерно перекапывала вчерашний пустырь.
— Неужто с благодарностью пожаловал? — с порога бросил Чанъань. На табурете возле него покоилась тарелка с семечками. До прихода гостя он нежился, закинув ногу на ногу, а теперь лишь нехотя переменил позу и лениво вскинул подбородок.
Цюньфэн смерил взглядом копавшую землю служанку и, уперев руки в бока, встал напротив:
— Впредь не смей нести чушь моему гэеру. Он душа чистая, лукавства не знает и верит всякому слову!
— Поругались, да? — Чанъань мгновенно оживился и даже отложил семечки, с азартом уставившись на Цюньфэна.
— Разочарую тебя: мы не ссорились. Более того, я наконец узнал, что у моего А-Чу на душе, — Цюньфэна подмывало добавить «у нас всё прекрасно, не то что у тебя», но он вовремя осёкся — не дело сыпать соль на чужие раны.
Высказавшись, Цюньфэн вознамерился уйти. Поняв мотивы соседа, он решил не устраивать скандала, а лишь поставить жирную точку. Но Чанъаня такой финал не устроил. Вскочив с места, он вытянул палец и заверещал:
— Хотел узнать его помыслы, а спросить кишка тонка! Да ещё и встряску убоялся учинить?! Ты на каких небесах витаешь? Я тебе помочь пытался, а ты на меня собаку спускаешь! Ну и что он тебе приплёл? Отвернулся или ублажать бросился?
Чанъань был уверен: развязка неизбежна. Разозлился — значит, держит Цюньфэна в сердце; а ну как принялся лебезить — значит, смотрит на мужа как на хозяина лавки, которому надо угождать вопреки предательству. И в последнем случае Цюньфэну не поздоровилось бы.
Глядя на его азарт, Цюньфэн вздохнул и остался на месте. Уставившись в сторону своего дома, он тихо произнёс:
— Я знаю, ты добра хотел. Но твоя ложь зашла слишком далеко. А-Чу тебя не знает и о нашем прошлом не ведает. А если б он поверил? Представляешь, каково бы ему пришлось?
Цюньфэн насупился: ведь Чуян хоть и сомневался, но пришёл искать правду. А он, дурак, заместо ласки начал ерепениться и перепугал беднягу до смерти. Потрогав саднившую щёку, Цюньфэн подумал, что А-Чу ещё пожалел его вчера — следовало прописать побольше! Как представишь, что тот натерпелся от чужих бредней, а дома вместо утешения наткнулся на холод, сердце кровью обливается. Немудрено, что прошлым вечером его так переклинило.
— Ладно-ладно! Раз ты за него так трясёшься, завязываю с советами, — Чанъань плюхнулся обратно и защёлкал семечками. — Но всё-таки: что он тебе наговорил?
Цюньфэн и не догадывался, что стоило ему проговориться, как Чанъань тут же задумал эту комбинацию и заманил А-Чу на разговор. Ему было невдомёк, что чужаку судьба Чуяна до лампочки — тот заботился лишь об интересах приятеля. Впрочем, даже сейчас Чанъань радовался: какими бы путями, а узел-то развязался!
Цюньфэн не собирался выбалтывать семейные тайны. Но глянув на довольную физиономию интригана, злорадно выложил:
— А мой А-Чу не поверил твоему вранью! Так и сказал: мол, этот тип — лгун и пройдоха, и наказал мне от тебя подальше держаться!
— И всё?! Совсем не ревновал, не рыдал, не благословлял наш союз?!
— Ни капельки! — Цюньфэн соврал и глазом не моргнув, продолжая атаковать: — Он заявил, что у тебя на лбу написано «мошенник», а лицом ты до того дурён, что и в подмётки мне не годишься! Сказал, ты нас просто поссорить хочешь, и пожаловался на тебя!
Сказав это, Цюньфэн развернулся. Окинув напоследок взглядом ссадину на лбу Чанъаня, он не удержался:
— О своей жизни больше пекись, а не о чужих. Не ровён час — сам себя сживёшь, вредя другим.
(А в мыслях добавил: «Отец-то твой над этой ссадиной слёз не прольёт»).
Едва покинув дворик, Цюньфэн расхохотался от души. Теперь можно и перед мужем похвастаться: он отплатил пройдохе той же монетой и довёл того до белого каления!
Оставшись в одиночестве, Чанъань некоторое время сидел с кислой миной, но вскоре оттаял и с довольным видом вернулся к семечкам. До него дошло: Цюньфэн попросту наглым образом соврал! Вчера они наверняка устроили грандиозный погром, иначе с чего бы Цюньфэну так сиять? Вчерашняя ночка принесла ему долгожданные ответы и исполнение всех желаний.
Может, этот гэер Чэнь Чуян и верил беззаветно в благородство своего супруга, но уж слова про «уродство» точно вымысел! Вчера этот наивный парень на него глаза вытаращил и замер как вкопанный — очевидно же, что был сражён его неземной красотой наповал!