Узнав, что Линьцзы посмел толкнуть бабушку, Чэнь Чуян в сердцах несколько раз до боли стукнул себя кулаком по бедру.
Как же он жалел, что не послушал Лю Цюньфэна и снова впустил этих людей в дом! Отныне — зарёкся он — ни за что не переступит порог ни эта парочка, Лю Юньфэн с женой, ни сам Линьцзы.
Старушка была уже в преклонных летах. Стоило ей ненадолго скрыться из виду, как Чуян начинал беспокоиться, а тут — упала! Перепугавшись до полусмерти, он тщательно осмотрел её с ног до головы, переспросил десяток раз, пока не убедился: ушибов нет, кости целы. И только тогда отлегло от сердца, хотя внутри всё ещё кипела обида.
Чуян знал, как трепетно старики относятся к внуку, поэтому, несмотря на злость, сдержал язык. Но бабушка и без слов прочитала всё по его лицу.
Уведя его к себе в комнату, она решила отдать ему отложенное вчера добро.
— Эти деньги мне год за годом присылал Второй дядя Цюньфэна, по пятьдесят лянов серебром к каждому Новому году. Когда серебром отдавал, когда вещами... Мне-то эти деньги да украшения без надобности. Возьми серебро и отдай Цюньфэну. Вы ведь склад собирались строить? Наверняка уйма денег уйдёт. А украшения пока прибереги. Если в крайности не окажетесь, не продавай: пригодятся потом на приданное или выкуп за невесту для детей.
Комната бабушки располагалась напротив спальни матушки Лю. Окна здесь выходили на задний двор и были совсем небольшими, оттого внутри всегда царил полумрак.
Чуян взглянул на шкатулку: та была с верхом забита золотом и серебром, одних только тяжелых золотых браслетов лежало несколько пар. А ведь сама бабушка день-деньской носила лишь тоненькое, совершенно гладкое серебряное колечко на запястье.
— Бабушка... — у Чуяна внезапно защипало в носу.
Не найдя нужных слов, он лишь подошёл ближе, прикрыл крышку шкатулки и качнул головой:
— Бабушка, у нас сейчас есть серебро. Вы же знаете, ваш внук — человек сметливый и толковый. Как же мы сможем взять ваши скопленные на чёрный день сбережения?
Опасаясь, что старушка станет настаивать, Чуян принялся нахваливать Цюньфэна. А про то, что они заняли денег у Второго дяди и отнюдь не бедствуют, умолчал — боялся, что бабушка пойдёт к дяде и заставит того простить долг.
Уговоры подействовали. Старушка согласно закивала:
— Цюньфэн и впрямь малый способный. Одно плохо: не захотел направить свой ум на учение, спутался со Вторым дядей и набрался от него разного. Эх, учился бы тогда как следует — давным-давно бы уже стали семьей с почтенным сюцаем.
Вспомнив о сюцаях, бабушка со вздохом умолкла. Чуян понял, что она снова подумала о Линьцзы, и не стал бередить рану. Повидавшее на своём веку сердце не успокоишь сладкими речами, тем более что сам он красноречием никогда не отличался. Оставалось надеяться, что старушка отойдёт сама.
Прибрав вещи, Чуян помог бабушке выйти во двор, переставил её бамбуковое кресло на привычное солнечное место и укрыл ноги лёгким войлочным одеялом. Устроив её, он собрался уйти на кухню готовить ужин, как вдруг у ворот снова раздался стук.
Взглянув на солнце, Чуян прикинул время: мальчишки, должно быть, уже вернулись с речки. Он загодя обещал местной детворе, что скупит у них весь мелкий улов, если те принесут его прямо к дому.
Пришедшие и впрямь явились продавать рыбу. Чуян впустил их на порог и поспешил на кухню за деревянным тазом.
— Матушка, на ужин пожарим мелкую рыбёшку, — окликнул он свекровь.
Едва переступив порог кухни, Чуян заметил, что матушка Лю сама не своя: глаза её были красными, а лицо — опечаленным. Однако ребятишки ждали снаружи, так что причитать было некогда. Схватив таз, Чуян вернулся к воротам.
Мелкую речную рыбу на весы не клали — считали поштучно, сортируя по размеру. Отдав ребятам медяк за медяком, Чуян отпустил довольную детвору домой, а сам понес таз с трепещущей рыбой на кухню, надеясь отвлечь матушку Лю от горестных мыслей.
— Матушка, а супруг только что сказывал, что дела на горе идут споро. К началу второго месяца дорогу закончат, и вы сможете съездить к дедушке и бабушке Сюй.
Чуян знал, что свекровь плакала, и понимал, отчего у неё болит душа. Не желая касаться больного, он нарочно заговорил о радостном.
И не прогадал. При упоминании родни из семьи Сюй губы матушки Лю тронула слабая улыбка. Отерев слезу, она преобразилась:
— И то правда... Сколько лет я уже не бывала в родном гнезде. Старики совсем немощные стали, надо бы навестить, пока не...
Она осеклась, не договорив, но оба поняли, что было у неё на уме.
Слезы вновь подступили к её глазам, но она быстро утерла их кулаком, смущённо улыбнулась Чуяну и сжала его ладонь. Помолчав немного, не удержалась и кинула взгляд на его живот:
— Чуян, ты славный парень. Почаще сиди с бабушкой... И это... родили бы вы с Цюньфэном дитя поскорее. Мы со старухой о большем и не молим.
Сказала — и тут же низко опустила голову. Она понимала, что не стоит торопить молодую пару: поженились они недавно, живут душа в душу, и подобные речи только нагоняют лишнюю тоску. Но сегодня Линьцзы ранил её в самое сердце, и удерживать чувства в себе сил больше не было.
Чуяна эти слова ничуть не задели — он и сам страстно мечтал о ребёнке.
Прежде чем взяться за чистку рыбы, Чуян принялся выглядывать мужа. Чистить мелкую речную шваль у Цюньфэна получалось куда ловче. Хоть мелкая рыбешка и не так извивалась, как угри, возиться с ней в одиночку было муторно.
Лю Цюньфэн тем временем ходил к дому Чэнь Цзианя. Он оговорил с каменщиками и работниками, чтобы те во второй половине дня пришли за расчётом, а со следующего дня работы приостановили. Остаток постройки отложили на время после Нового года — захотят ли они выйти после Праздника Слома Пятого Дня или уже после Праздника Весны, всё едино.
— Подумал я: до праздников всё равно не закончим, да и Второму брату въезжать невтерпёж не горит. Лучше не спешить. Торопливая работа до добра не доводит, а тут дело верное, — рассказывал Цюньфэн, вернувшись аккурат к ужину.
За столом сидели Вторая тётушка и Лю Чуньфэн. Не увидав Линьцзы, Цюньфэн мельком спросил про него — думал, тот распсиховался после его взбучки и отлеживается в комнате. Ранее, когда Чуньфэн пришёл к ним, Чуян скрывать ничего не стал и прямо выложил, как Линьцзы толкнул бабушку и сбежал.
Теперь на вопрос Цюньфэна все промолчали. Лишь Лю Чуньфэн тихонько буркнул:
— Вернулся он к себе.
— Вернулся — и скатертью дорога. Небось побежал жалиться, — отрезал Цюньфэн.
Вспомнив жалкий вид Линьцзы, Цюньфэн почувствовал лишь злорадство. Парню давно пора было преподать урок, а то возомнил, будто весь мир обязан вокруг него плясать. Шестнадцать лет стукнуло, а ума ни на грош, ответственности никакой — тьфу, размазня!
Зная крутой нрав Цюньфэна, домашние предпочли не развивать тему — кому охота портить праздничный ужин?
Поев, Вторая тётушка с сыном ушли к себе. Вскоре пришли рабочие получать жалованье. Пока Цюньфэн счётом занимался, Чуян достал из кадушки квашеную капусту, а матушка Лю помогала ему на кухне.
Рассчитавшись с людьми, Цюньфэн пошёл в горницу подсесть к бабушке у жаровни. Чуян слышал, как старушка завела разговор про деньги, но муж ответил точно так же, как и он сам: мол, серебро у нас есть, беспокоиться не о чем.
О том, что Линьцзы удрал, бросив упавшую старуху, Цюньфэн узнал только поздно ночью, когда они с Чуяном легли в постель.
— Что ты сказал?! — выслушав мужа, Цюньфэн аж подскочил на кровати.
Он отсутствовал дома почти неделю и, разумеется, жаждал приласкать своего гэера. Едва его рука скользнула на талию Чуяна, как тот огорошил его этой новостью.
Чуян вовсе не собирался портить вечер, просто днём так и не выкроил минуты остаться наедине, вот и приберёг разговор до темноты. Кто ж знал, что Цюньфэн с дороги ни капли не устал и с ходу принялся срывать с него одежду?
Вся любовная блажь у Цюньфэна мгновенно улетучилась. Чуян потянул его за рукав обратно под стёганое одеяло, заверив:
— Бабушка в порядке, не переживай.
— Да я вижу, что в порядке, но дело-то не в этом! — вздохнул Цюньфэн.
За ужином бабушка и впрямь выглядела бодрой, съела пиалу рыбного супа да налегала на хрустящую рыбешку. Но то, что она обошлась без увечий, ничуть не оправдывало Линьцзы! Толкнуть престарелую бабушку и удрать — такое с рук спускать нельзя.
— Эх... — тяжелый вздох вырвался у Цюньфэна.
Хотя они приходились друг другу дядей и племянником, разница в возрасте была небольшой — лет пять-шесть. В детстве они немало побегали вместе, и теперь, вспоминая прежнего Линьцзы, Цюньфэн испытывал лишь горькое разочарование.
Чуяну до Линьцзы дела не было: разве что при первой встрече тот показался неплохим парнем, а потом вызвал лишь отвращение. Но теперь его заботило другое — как бы Линьцзы не нажаловался матери с отцом и те не явились учинять расправу.
— Пусть только попробуют, — сжав кулаки, прорычал Цюньфэн. — Если припрутся, я лично всыплю этому щенку по первое число.
Чуян, глядя на воинственный настрой мужа, про себя махнул рукой: пусть приходят, если хотят. Семья и без того пережила столько позора — и развод, и разрыв родственных уз прямо на глазах у всей деревни. На этом фоне любая новая ссора казалась пустяком.
Оба супруга были уверены, что Линьцзы побежит жаловаться и Лю Юньфэн с женой не спустят это с рук. Однако они ошиблись.
Линьцзы и впрямь всё выложил матери, но утаить историю с бабушкой не смог. В итоге Ли Фан, вместо того чтобы бежать с бранью наперевес, сорвала злость на собственном сыне — да так, что в ход пошли кулаки.
Сам Линьцзы знал, зачем вернулся в деревню, и молча сносил тумаки. Но простить Ло Цуна он не мог и со слезами требовал, чтобы родители наказали обидчика.
— Бестолочь! От горшка два вершка, а вреда как от чумы! — орала Ли Фан. — Злишься на этого Чэня — так ему в морду и вцепляйся! Зачем бабушку трогал?! Убить тебя мало!
Ли Фан и без того натерпелась от Линь Роу, вздохнуть свободно не могла под строгим взором свекра и только и мечтала, как бы съехать от них подальше. Все её надежды строились на том, что Линьцзы вытянет из старухи сбережения да унаследует земли Второго дяди. А теперь этот дурень своими руками перечеркнул все планы!
Лю Юньфэн был разозлен не меньше жены. Супругам было не до какого-то Ло Цуна — все их мысли вращались вокруг того, как загладить вину перед матерью.
* * *
Дни пролетели невидимой чередой, и наступил тридцатый день двенадцатого месяца — канун Нового года.
Едва открыв глаза, Чэнь Чуян ощутил на щеке горячее дыхание: муж уже проснулся и прикусил его за щёку.
Утерев слюну, Чуян лишний раз подивился этой странной привычке Цюньфэна — кусать его по поводу и без. Щеки, шея, плечи... благо зимой всё скрывала плотная одежда, иначе стыда было бы не обобраться.
Главными заботами тридцатого дня были праздничный ужин и поминовение предков на кладбище.
В прежние годы от их дома на могилы ходили Лю Цюньфэн со старшим братом Лю Юньфэном. Старик Лю Шиминь после женитьбы старшего сына на гору предков больше не поднимался.
От семьи Второго дяди ходил сам Лю Шицин с сыновьями. Пока две старшие дочери не вышли замуж, они ходили всей семьёй, а после свадьбы девушек остался только дядя с Лю Чуньфэном.
По деревенскому обычаю замужним женщинам и выскочившим замуж гэерам путь на кладбище предков был заказан — старики строго говорили, что появление выданной замуж дочери на родовой горе отберёт удачу у родных братьев. Им дозволялось лишь в праздник Середины Лета сжигать поминальные деньги.
На кладбище полагалось нести подношения, причём по старинному завету забирать еду обратно запрещалось — её следовало съесть прямо там, у могил.
Как только солнце перевалило за полдень, Чуян принялся собирать туесы и торбы. В большой заплечный плетёный короб он уложил стопку пиал, кувшин с вином, а в бамбуковое сито насыпал горку золотистой хрустящей свинины Цзоуюжоу и три десятка сочных мандаринов.
Еды было немного по набору, но прилично по объёму. Впрочем, Чуян не переживал, что мужики не справятся — у могил собирался не только их дом и Второй дядя, но и вся дальняя родня.
Поколение Лю Цюньфэна в их ветви представлял только Лю Чуньфэн, но кузенов из троюродных да двоюродных колен хватало с избытком.
Жертвенную бумагу готовили двух видов: длинные полосы — увешивать холмы, и мелкие медяки-знаки — разбрасывать по ветру. Поклонившись прямым предкам, сородичи обходили каждую родинную сопку, сыпали бумажные медяки, а затем дружно съедали принесённые яства и расходились по домам встречать праздник.
Едва мужчины скрылись за воротами, Чуян принимался за готовку. Работы хватало до самого вечера, но ломать голову над меню не приходилось — всеми блюдами заправляла свекровь, а Чуяну оставалось лишь расторопно исполнять её указания.
До замужества праздничный стол Чуяна казался щедрым, если на нём появлялось хотя бы одно мясное блюдо. Теперь же, выслушав перечень матушки Лю, Чуян почувствовал, что у него голова пошла кругом: одних только мясных угощений набиралось на целый стол!
Выйдя во двор, Чуян поглядел на заснеженную тропу, уходящую в горы, где мелькали фигуры сельчан. Ему показалось, что припасов собрали маловато, и он уже повернул к кухне, чтобы спросить матушку Лю, не добавить ли чего, как в ворота громко постучали.
От этого звука у Чуяна сжалось сердце. Он подбежал к калитке и приник к щели.
На улице стояла Ли Фан. Но, к великому изумлению Чуяна, на её лице играла елейная улыбка, а в руках она держала несколько завязанных в узел свёртков.
Чуян ждал, что Лю Юньфэн с женой заявится устраивать скандал, но вид Ли Фан совсем не походил на драку.
— Матушка, я вернулась! Отоприте! — завопила Ли Фан за воротами.
Чуян бросил взгляд в сторону кухни, сделал глубокий вдох и отчеканил сквозь затвор:
— Невестка Ли, хозяина нет дома. Он строго-настрого запретил отпирать ворота и впускать кого попало. Возвращайтесь к себе!
Сказав это, он ещё раз проверил дубовый засов и, не обращая внимания на опешившую женщину, быстро пошёл к дому.
Двор у них был большой, и стук Ли Фан долетал до кухни лишь глухим эхом. Зато её визгливый голос резал слух так, что наверняка долетел и до горницы матушки Лю.
— Матушка, там мать Линьцзы припёрлась.
Чуяну не хотелось звать её «невесткой», но и открыто называть «Ли Фан» при свекрови казалось невоспитанным, так что он выкрутился, назвав её «матерью Линьцзы».
Матушка Лю и сама слышала шум, но выходить не собиралась. Впусти она её — всё равно вернувшийся Цюньфэн выставит незваную гостью вон. Зачем лишний раз стравливать сына и позориться перед соседями?
Ли Фан отопятила все кулаки, но двери так никто и не открыл. Чертыхаясь, она повернула к дому Второго дяди.
Под Новый год в деревне все запирали ворота наглухо — мало ли какой бродяжка или воришка промышляет на улицах. Постучав для приличья, Ли Фан уже собралась толкнуть калитку, но та оказалась заперта на крепкий засов.
Она процедила пару проклятий в адрес деревенской привычки запираться среди бела дня. Однако Вторая тётушка, узнав через щель её голос, отшила её ещё короче, чем Чуян: заявила, что говорить им не о чем, и велела не ломать ворота.
Ли Фан задыхалась от злости, но учинять скандал со Второй тётушкой не смела. Ей оставалось лишь усесться у дороги в ожидании, пока муж с сыном вернутся с кладбища.
Погода портилась. Если последние дни стояло ясное солнце, то со вчерашнего дня небо затянуло свинцовыми тучами. Ледяной ветер пробирал до костей. Не выдержав стужи, Ли Фан забралась в нанятую повозку.
Укрывшись от ветра, она дала волю языку. Сначала прокляла Чэнь Чуяна, затем переключилась на свекровь и старуху-бабушку, досталось и Второй тётушке. Но пуще всего она поносила Второго дядю — за то, что тот вечно подсуживает Цюньфэну и ни гроша не заботится о Лю Юньфэне.
Она ругалась так упоенно, что в тесной повозке ей стало даже жарко.
Она и понятия не имела, что в эту самую минуту на родовой горе Лю Юньфэн утирает юшку из разбитого носа. Они с Лю Цюньфэном сцепились в глухой драке — покатились от самых предковских могил до выгона у дороги, да так яростно, что полдеревни мужиков не могли их разнять.