Восьмой день девятого месяца семья Лю выставила по всем правилам: гадатель сверил восьмичлены судьбы новобрачных и нарек эту дату благословенной. В такой день полагалось играть свадьбы да принимать гостей, так что предсказания календаря сбывались в точности.
Что же до доброго часа, то и он выпал как нельзя лучше — на отрезки Юй и Хай.
В уезде Байша издавна велось: законный муж-гэер или молодая жена должны совершать обряд поклонения предкам лишь на закате, когда вечерние тени ложатся на землю.
В начале девятого месяца осень уже полноправно вступала в свои права, и солнце заходило как раз к часу Юй — самое время вести невесту к алтарю. А к часу Хай новобрачным выпадал черед отходить ко сну, так что и первая брачная ночь приходилась на счастливое время. Как было семье Лю не радоваться?
С тех пор как сверили их суженые знаки, свекровь со свекром души не чаяли в Чэнь Чуяне — еще не переступившем порог нареченном.
В день торжества Чэнь Цзиань позвал не так уж много народу: родни у них считай и не осталось. Но семья Чэнь прожила в деревне Мэй не одно десятилетие, да и пока деды с родителями были живы, немало подарков раздали на чужих свадьбах. Посему восьмого дня к ним без всяких приглашений потянулись соседи — выпить за здоровье молодых.
Гостей собралось куда больше расчётного, и Цзианю пришлось торопливо докупать рис да мясо. Он с ног сбивался, хлопоча по хозяйству, а вот старший брат с женушкой вели себя как званые господа: влезли в толпу, пили, ели, чесали языками и пальцем не шевельнули ради дела.
Еще третьего дня Цзиань попросил двоих гэеров из семьи Мэй помочь со снаряжением младшего брата. Мужскому уму в гэерских сборах не разобраться, а уж о тонкостях и говорить нечего — тут близкие люди куда сподручнее.
Глядя, как старший брат втирается в компанию братьев Мэй, чтобы присосаться к чарке, Цзиань лишь зубы сжал. Встревать и выговаривать не стал: в день праздника не хватало ещё брани. Лишь бы не устраивали смуты, а там пусть хоть на голове стоят.
Шум и гам во дворе Чэнь Чуяна не касались: его обряжали в горнице. Он уже облачился в алое праздничное платье, присланное из дома Лю, и дело оставалось лишь за прической. Старший гэер семьи Мэй аккуратно расчесывал его черные пряди.
В отличие от девушек, которые перед свадьбой свертывали девичьи косы в тугой узел, новобрачному-гэеру полагалось собирать волосы в полухвост — как бы он ни носил их прежде.
Полухвост перехватывали алой лентой, а уж насколько пышна да искусна та лента, зависело от достатка семьи. Наряд дополняли шпильками да заколками — тут уж всё упиралось в сбережения да вкус жениха.
Оба гэера из рода Мэй делили хлопоты: один брался за гребень, другой наводил румяна.
Поначалу думали, что проще всего расчесать волосы, однако едва Гу Наньфэн принялся за лицо Чуяна, как понял: легкая работа досталась именно ему.
— А-Чу так хорош собой, что подрисовывать брови — только портить, — с улыбкой отозвался Гу Наньфэн. — Да и румяна ни к чему. Прежде лицо у него казалось бледноватым, а сегодня кожей нежен, словно нефрит. Зачем лишние краски? Разве что губы чуть подкрасить перед самым выходом.
Пока краска подсыхала, Гу Наньфэн отошел и присел на лавку. Пришедшая с ними золовка, Мэй Сяомэй, тоже сыпала похвалами.
Сяомэй росла баловнем всей семьи, потому в свои шестнадцать лет оставалась по-детски простодушной.
— А-Чу такой красивый, так бы и расцеловала!
Заметив смущение Чуяна, обе невестки залились хохотом, поглядывая на виновника торжества. Чэнь Чуян, горя от стыда, огладил щеку и поглядел на девушку с кротким недоумением. Ему казалось, Сяомэй кривит душой: ведь красивой-то была именно она!
У него никогда не водилось ни добрых нарядов, ни доброй обуви — даже волосы завязывал простой ветошкой. А у Сяомэй что ни сезон, то новое платье! Осенью да зимой — с пушистой меховой оторочкой. О такой одежде, мягкой да теплой, Чуян мог только мечтать.
Затаив невольную зависть, он лишь искренне и тихо шепнул:
— Это ты, Сяомэй, красавица.
Ласковое слово каждому любо, а Сяомэй и впрямь была хороша собой. Похвалу она приняла без девичьей ложной скромности — лишь засияла да закивала, соглашаясь.
Снохи, глядя на ее важность, принялись подшучивать, и в горнице раздался звонкий смех, заставивший гостей во дворе любопытствовать и поглядывать на окна.
Чуян достал серебряные украшения, подаренные гэерами семьи Мэй, и приладил их к наряду. Спелая белизна его кожи и благородный блеск серебра оттеняли друг друга так гармонично, что ни убранство не затмевало человека, ни человек — убранства.
Алая лента перехватила воронку черных волос, у корней засияла серебряная шпилька. Яркая багрянь и холодный отблеск серебра переплетались в смоляных прядях. Чэнь Чуян долго вглядывался в медное зеркало, прежде чем опомнился.
К полудню, когда убранство было завершено, Второй брат прислал ему миску любимой лапши с грибами, спрятав на дне два яйца-пашот. Дню предстояло быть долгим да хлопотным, и требовалось заправиться как следует.
Пока Чуян уплетал лапшу, родня Мэй отправилась к праздничному столу, а Чэнь Цзиань зашел в горницу наставить брата.
— А-Чу, как переступишь порог дома Лю, даже не заикайся про те пятьдесят лянов выкупа. Если люди чести — сами отдадут, а коли вздумают обмануть, так упреками ничего не добьешься. Оставь эту тему.
Цзиань уже поспрашивал через братьев Мэй: Лю Цюньфэн, если не считать расторгнутой помолвки, парень достойный — так о нем отзываются и батраки, и арендаторы.
Оба брата сходились во мнении: был бы человек добрым, а остальное утрясется.
Чуян кивнул, понимая заботу Цзианя. Брат прав.
И все же, хоть Чуян и не учился по книгам, он знал: слово мужа тверже камня. Если семья с первых дней нарушает свадебные обещания, стоит ли ждать от них честности в будущем?
Он невольно вздохнул. Невзгоды и радости всегда ходят рядом — видно, нет на свете полной гармонии.
Цзианю требовалось встречать гостей, потому, сказав главное, он вернулся во двор и снова пропал в хлопотах.
Время летело неумолимо, близился час Шэнь. Работая в поле, Чуян часто досадовал, до чего медленно катится солнце по небосводу, а сегодня часы пронеслись мгновением. Совсем скоро за воротами загремят свадебные свирели и подадут паланкин.
Этот брак был Чуяну по душе, с самого дня сговора он ходил счастливый. Но теперь, перед самым шагом в новую жизнь, на глаза навернулись слезы.
По обычаю новобрачным не пристало покидать родной кров с улыбкой — требовалось пролить слезы прощания. Сваха и гэеры семьи Мэй не удерживали его, дав волю чувствам. Однако перед самым выходом в горницу ворвалась Вэй Дамэй и принялась качать права: мол, раз она старшая невестка, то ей и накрывать голову жениха красным покрывалом-гайтоу.
По правде сказать, закону это не противоречило: матери у А-Чу не стало, и обязанность эта переходила к старшей женщине в доме.
Чуяну отчаянно не хотелось принимать из ее рук покрывало — куда желаннее были бы Второй брат или Гу Наньфэн. Но Вэй Дамэй уже оттолкнула остальных, а устраивать свару в праздничный день было нельзя.
Снедаемый неохотой, он подал ей алое покрывало. Взгляд затянул красный шелк, и тотчас раздался елейный говор Вэй Дамэй:
— А-Чу, в свекровом доме чти старших, пекись о муже да слушайся во всем — только так и проживешь в ладу. Не смей проявлять упрямства да своенравия, как делал это в родном гнезде!
Она приторно причитала, разыгрывая заботливую мать. Чуян не обронил ни слова. Когда он находился под ее властью, разве притрагивался хоть к капле своенравия? Чистой воды напраслина!
Вэй Дамэй, ничуть не смутившись его молчанием, присела перед ним на корточки.
Ощутив, как ее грубые пальцы заерзали по его щекам и векам, Чуян отшатнулся, но та прикрикнула с наигранной строгостью:
— Не вертись! Слезы надо вытереть, а не то все лицо размажешь!
Чуян хоть и дивился ее незапной доброте, но понимал: смывать румяна и впрямь не следует. Он замер и позволил ей утереть щеки.
Час выезда был выверен до мига, промедление грозило сорвать обряд поклонения предкам.
Чэнь Цзиань ожидал у порога. Гэеры из семьи Мэй подвели Чуяна к дверям и помогли тому умоститься на спине Второго брата. Едва ноги оторвались от земли, как из глаз А-Чу вновь потекли слезы, крупные и частые; пока брат нес его от горницы до ворот, воротник его рубахи промок насквозь.
У ворот уже стояла свадебная процессия дома Лю. И к общему изумлению, сам Лю Цюньфэн прибыл за женихом.
Пара сильных, незнакомых рук бережно приняла Чуяна со спины брата и подхватила на весу. А-Чу мгновенно понял, кто перед ним: кроме нареченного, никто не дерзнул бы так прикоснуться к нему.
Оказавшись в уединенном тереме паланкина, он весь сжался от накатившего волнения, не замечая, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Чуян никак не ожидал, что Цюньфэн явится лично.
Разве у того не было иной кручины на сердце? Да и семья Чэнь бедновата — вернее всего, брак навязан родителями. Разве горел он желанием идти под венец? И все же явился сам. От этой мысли сердце Чуяна заколотилось о ребра, дыхание перехватило, а в груди вспыхнула тупая, затаенная боль.
Внезапная ломота отрезвила его.
"Боль?"
И тут же пришла разгадка: два дня назад груша, пущенная носком Вэй Дамэй, угодила аккурат в грудь.
Телесный ушиб вмиг заглушил странное, смутное волнение. Напряжение спало, и А-Чу перестал гадать о мыслях жениха.
Хоть деревню Мэй и деревню Лю разделяло несколько горных гряд, меж ними вилась широкая, ровная дорога, свободная для проезда повозок, так что свадебный паланкин лишь мерно покачивался на ходу. Чуян плавно плыл вместе с этим движением, уносясь в свои мысли.
В голове теснились воспоминания, сменяя друг друга невпопад. Не успел он в очередной раз порываться украдкой глянуть сквозь завесу на идущего впереди всадника, как за окнами послышался шум: деревня Лю!
Прежде путь даже до волостного городка за десять ли казался бесконечным, а нынче дальняя дорога до деревни Лю пролетела как одно мгновение. Сердце застучало с новой силой.
Едва пара крепких ладоней вновь бережно подхватила его, как трепет охватил его с новой силой. Вот и дом Лю. Еще четверть часа — и он станет законным мужем этого человека.