Повторно ощутив толчок в спину, Чэнь Чуян не стал оглядываться. Он лишь отступил на придорожную траву, думая, что это опять та злая девчонка, с которой он столкнулся утром. Однако, подняв глаза, увидел взрослого мужика.
Утром Чуян ещё не знал, как её зовут, но пока собирали грибы в лесу, жена старшего кузена не раз окликала её. Девчонку звали Сюэхуа, и она приходилась той двоюродной сестрой.
Чуяну было неприятно от безпричинной толкотни. Он уже раздумывал, не высказать ли обидчику пару ласковых, как Сюэхуа неожиданно сама накинулась на мужика с бранью.
— Лопни твои глаза, Лю Фэй! — закричала она, растопырив руки и перегораживая тропу. — Куда прёшь, на тот свет торопишься?! Дорога не твоя собственность! Не пропущу, и что ты мне сделаешь? А ну перепрыгни, если кишка не тонка!
Чуян, едва его толкнули, сразу отошёл в сторону. Здешний склон не назовёшь крутым — так, поросшие травой взгорья, — но и до ровной дороги далеко. Упадёшь — сам, может, и не переломаешься, а вот заплечная корзина точно кувырком пойдёт. Древесные ушки, что они со вздохом и потом собирали с самого утра, разлетятся по всему склону.
Глядя, как они сцепились, Чуян отступил на пару шагов и уже собрался урезонить девчонку, но Лю Фэй рявкнул первым:
— Дура глупая! Стал я ещё на тебя время переводить!
Перепрыгивать через Сюэхуа он не стал — просто зашагал напролом через высокую сухую траву, обогнул их отряд и проворно сбежал вниз по склону.
Чуян лишь вздохнул. И надо же было так не повезти: никому зла не желал, а утром его понукали, вполдень — толкали в спину. Впрочем, раз уж оба его обидчика сцепились друг с другом, считай, сами себя и наказали.
Он был от природы отходчив, и эта мысль вернула ему добрый настрой.
Когда кто-то снова тихонько потянул за край его плетёной корзины, Чуян обернулся уже с улыбкой. На этот раз за спиной стояла жена старшего кузена.
— А-Чу, ты на него внимания не обращай, — негромко проговорила невестка. — Лю Фэй — известный бездельник. Как бешеный пёс: на каждого прохожего тявкает. И на Сюэхуа не держи зла, ладно? Ребёнок ещё, капризная, слово невпопад скажешь — вспыхнет.
Чуян покачал головой, давая понять, что не обижается. Лю Фэй просто хам, дёргает всех подряд, а не его одного. А что до Сюэхуа... Утром она заносчиво командовала, зато днём случайно выручила. Будем считать, вничью сыграли.
Вышли они из дому чуть свет, едва миновал час Зайца, а вернулись аккурат к полудню. Всего-то три часа на ноги потратили, а вернулись с двумя полными корзинами древесных ушек!
Сушёные чёрные грибы на рынке ценились высоко — от пятнадцати до двадцати медяков за цзинь. Из той кучи, что они принесли, выйдет не меньше десяти цзиней сушняка. Этак выходило куда прибыльнее, чем на пристани спину гнуть!
Пока Чуян не прикинул эту выгоду в уме, душа молчала, а тут прямо локти укусить захотелось: сам же собирал, до последней веточки! Да только не про его честь эта добыча.
Впрочем, досада от упущенной наживы быстро улетучилась. Стоило им со старшей невесткой зайти на кухню, как старшая тётушка ошеломила вестью: завтра дома будут жарить целого барана на вертеле! Чуян тут же забыл и про грибы, и про чужую наглость.
Жареный баран! Ему ещё ни разу в жизни не выпадало пробовать такое лакомство. Ну и попирует же он завтра!
Время перевалило за полдень, домашние давно пообедали. Едва прибывшие переступили порог, тётушка со стряпнёй суетливо принялась заваривать им лапшу. В котле как раз побулькивал густой наваристый бульон с вяленой свининой и кубиками разваристого картофеля.
Чуян души не чаял в мягкой, рассыпчатой лапше. Ему дела не было до того, тянется ли тесто «до зуба», — главное, чтобы миска была полной, а бульон — наваристым да душистым. По мере варки лапша разбухала, картошка разваривалась в пюре, превращая похлёбку в густое, умопомрачительно пахнущее месиво. Для Чуяна ничего вкуснее на свете не было.
Чуян со старшей невесткой примостились с пиалами на крылечке. Не успел он сделать и пары глотков, как вдали показались фигурки мужчин. В руках у них что-то пестрело — яркие, длинные перья фазаньих хвостов!
— Поймали! Невестка, они фазанов добыли! — Чуян аж подскочил, не выпуская пиалы из рук.
Невестка тоже поднялась, всматриваясь вдаль.
Утренний туман давно рассеялся, предгорья просматривались насквозь. Пока Лю Цюньфэн с родичами дошагали до двора, Чуян успел расправиться со своей порцией.
Опорожнив пиалу, он выскочил навстречу. И тут же сжался от испуга: Цюньфэн был с ног до головы в трухе и сухих листьях, а возле бровки алела царапина. К счастью, неглубокая — затянулась бы за пару дней.
— Как же тебя так уразнило-то? — Чуян подошёл ближе, принимаясь суетливо отряхивать мужа от сора и въедливо разглядывать его лицо. Только убедившись, что это лишь ссадина, он облегчённо перевёл дух.
Однако сам не заметил, как раз за разом тяжело вздохнул.
Чуян не раз тайком разглядывал лицо своего мужа. Чистая, белая кожа, ни единого шрамика — видать, в детстве берегли его паче зеницы ока. В самые сорванцовые года уберегли, а тут на тебе — царапина.
Цюньфэн, глядя на сдвинутые к переносице брови и испуганную физиономию своего гэера, не сдержал доброго смешка:
— Да разыгрался... Что за рана, тьфу! Царапина одна.
— Это уж точно, в лесу без царапин не бывает, — заулыбался старший кузен. Он покачал головой, вздохнул со смешком и тут же опять хихикнул.
По тому, как кузен потирал руки, было видно — ему не терпится выложить какую-то байку. Не успели остальные спросить, в чём дело, как Хэйва выложил всё начистоту:
— А брат-то наш в дупло провалился! Шёл-шёл — и сковырнулся! Мы со старшим братом чуть чувств не лишились! Благо повезло ему: сквозь гнилое дупло пролетел, по пологой осыпи съехал — и выскочил невредимым, только бока ободрал!
От этих слов у всех присутствующих сердце в пятки ушло. Старший кузен наконец не выдержал и хохотнул во все горло.
— Тебе бы всё смешки! — строго поджала губы его жена. — Случись с Цюньфэном беда, как бы ты перед тётушкой оправдывался?!
— Да будь хоть что, кузен тут ни при чём, я сам туда полез, — отмахнулся Цюньфэн. Сбросив набитых фазанов на руки старшему кузену, он потянул носом воздух: — Эх, голоден как волк!
И пошагал прямиком к кухне. Чуяну уже не было дела до дичи — он попятам увязался за мужем.
Чуян торопливо сгрузил свою пустую пиалу на кухонный стол и принялся ощупывать плечи и спину Цюньфэна:
— Правда не ушибся? Точно нигде не болит?
Пока Хэйва рассказывал про дупло, Чуяна чуть кондрашка не хватила! Немыслимое дело — в трухлявый ствол провалиться! Нынче утром он и сам чуть в яму не ухнул, благо за руку вовремя подхватили. Но упади он — разве улыбнулась бы ему такая же удача?
— Да цел я, цел, не переживай, — улыбнулся Цюньфэн, склонившись над большим котлом.
Зашедшая следом старшая тётушка увидела его голодный взгляд и рассмеялась:
— Не заглядывай, не заглядывай! Перекуси пока лапшой, а уж к вечеру я вам мясца потушу. А завтра дядя целого барана зажарит! К слову, надо бы пацанов отправить за твоей второй сестрой и остальными родными, пусть завтра пораньше жалуют.
Слыша про барашка, Цюньфэн просиял и тут же встрял:
— Тётушка, давайте я сам за второй сестрой съезжу! Как раз прокачу своего гэера на коне, окрестности ему покажу, да и к сестре заскочим.
— А отчего ж не съездить! — огладила фартук тётушка.
Переводя добродушный взгляд с племянника на стоящего рядом Чуяна, она расплылась в такой искренней улыбке, что лучики морщинок у глаз совсем собрались. Экий славный этот гэер Чэнь! Сердцем за Цюньфэна болит, да и парень в нём души не чает. Стало быть, заживут ладно да счастливо.
Чуяну от этого взгляда стало жутко неловко. Он-то собирался после еды помогать невестке перебирать и мыть грибы, а муж утягивает его кататься — выходит, будто он от работы отлынивает!
Тётушка его смущения не разгадала, списав всё на скромность новобрачного.
Лапша сварилась быстро. Уплетая вторую порцию, Цюньфэн спохватился, что до сих пор не видал ни дедушки, ни дядей. Спросил — и выяснилось, что те ушли на пашни навоз таскать.
Месяца через полтора настанет пора сажать картошку, вот расторопные хозяева уже сейчас и начали удобрять землю.
В этих краях ровные луга сменялись обширными угодьями. Хоть страда ещё не началась, да в деревне без дела никто не сидит.
Пока мужчины ели, Чуян подошёл к невестке извиниться, что не сможет помочь с грибами.
— Да иди ты, спасенье моё, — махнула рукой та. — Там мытья-то на полчаса. Жаль только, сейчас цветов нет. Приехали бы вы в мае — с гор уходить бы не захотели, такие там ковры разноцветные расцветают, глаз не оторвать!
Оставив бамбуковые плетёнки для сушки, невестка пошла в сарай искать двуместное седло, чтобы молодым удобнее ехать было.
Двуместное седло отыскалось, его быстро приладили на лошадь, и они отправились в путь.
Чуяну отродясь верхом ездить не приходилось. Сначала дух захватывало от восторга, но стоило оказаться в седле — поджилки затряслись.
"Ой, мамочки, высоко-то как!"
Вцепившись в талию мужа мёртвой хваткой, Чуян весь одеревенел. Мало того что ноги болтаются в воздухе, так эта туша ещё и шевелится! Казалось, сними руку — и тотчас загремишь оземь.
Цюньфэн чуть не задохнулся от того, как сильно ему сдавили рёбра.
— Да ты что, испугался? — усмехнулся он. — Мы же ещё даже не поскакали, шагом идём!
— Не надо скакать! Слышишь, не смей! — отчаянно заверещал Чуян.
Страх сковал его полностью. Он боялся распрямить спину и буквально вжался носом в широкую спину Цюньфэна, боясь даже вздохнуть.
Чувствуя, как гэер за его спиной дрожит мелкой дрожью, Цюньфэн вздохнул и уступил:
— Ладно-ладно, не буянь. Потихоньку поедем.
Деревня, куда вышла замуж дочка старшего дяди, лежала всего в четырёх-пяти ли. Спешить было некуда, и Цюньфэн просто пустил коня неторопливым шагом по сочной траве.
Вокруг паслись коровы, овцы и свиньи. Скотина стояла дорого — одна корова стоила как несколько лет беспрестанного труда всей семьи, так что берегли её пастушата паче зеницы ока.
При виде всадников чумазые ребятишки-пастушки провожали их блестящими, любопытными глазёнками, не сводя глаз, пока конь не уходил далеко вперёд.
То ли эти малые его отвлекли, то ли привычка взяла своё, но сковавший Чуяна ужас постепенно отступил. Вскоре он уже осмелился оторвать лицо от куртки мужа и оглядеться вокруг.
Первые минуты он даже головой повернуть боялся — казалось, качнётся шея, и весь он свалится на травостой.
— Эх ты, трусишка, — пожурил его Цюньфэн. — Верховая езда только тогда в радость, когда ветер в ушах свистит!
Ему и самому терпелось пустить коня в галоп, да страх Чуяна сдерживал.
Чуян окинул взглядом бескрайний зелёный ковёр. Почувствовав, как мужу хочется пройтись с ветерком, он стиснул зубы и ещё крепче обнял Цюньфэна, снова уткнувшись щекой в его спину.
Вжавшись всем телом в родное, надёжное плечо, он еле слышно прошептал:
— Погоняй... Я удержусь.
— Держись крепче!
— Ой-ё-ё-ё-ёй!
Конь рванул с места! Топот копыт и дикий вопль Чуяна перекрыли звонкий хохот пастушат. Услышав этот смех, Чуян тут же зажал рот ладонью — ишь, раззадорился! Но перед малышнёй совестно стало: не гоже взрослому гэеру верещать на всю степь.
Он сжал зубы и перетерпел первый испуг.
Спустя сотню шагов холодный ветер больше не обжигал лицо, а будто бы обрёл вкус и запах. Заходящееся сердце уняло бешеный стук, и Чуян рискнул приоткрыть глаза.
На полном скаку всё выглядело совсем иначе! Ему показалось, будто дальние синие горы и зелёные холмы пустились вскачь вместе с ними. В ноздри ударил густой, терпкий запах луговых трав и влажной земли.
А неуловимый прежде ветер словно превратился в мягкие шелковые ленты, обматывающие его тело!
Страх ушёл, уступив место детскому ликованию. Оцепенение спало, и на губах Чуяна расцвела широкая счастливая улыбка:
— Цюньфэн! Я больше не боюсь!
Экая благодать! Теперь он понимал, отчего мужа так тянуло пустить коня во весь опор.
Чуян смеялся, глядя на затылок мужа, смеялся, глядя на проносящееся над ними прозрачное горное небо. Он и помыслить не мог, что бывают такие деревни!
Здесь было всё: дремучие леса, чистые речки, бескрайние луга. В их родной деревне даже чтобы змея бумажного запустить, приходилось долго ровное место искать, а тут — бегай где душе угодно! Даже у него, чужака, сердце радовалось этому простору. Каково же тем, кто родился на этих холмах? Наверное, с корнем не вырвешь.
Если подумать, одна тут беда — до ярмарки не добраться, товары кусаются, да школы нет, отчего ребятишкам суждено век землю пахать. А в остальном — райский уголок.
— Цюньфэн, а дяди твои совсем не хотят вниз перебираться? — спросил он, прижавшись ближе.
В их краях горцы всегда стремились присобрать медяков да спуститься в долину. А Лю — землевладельцы богатые, уж родных-то дядей пристроить место нашлось бы. Но те оставались здесь. Стало быть, сами не желали уходить.
— Сколько помню, дядья, когда к нам в гости приезжают, уже через пару дней изводятся совсем — домой рвутся, — ответил Цюньфэн. — Куда им насовсем в долину! Кабы не школа для детворы, здешний народ про спуск с гор и не помыслил бы.
— Оно и верно. Земля тут, видать, посдобнее нашей будет. Жаль только, холодновато — рис не вызревает, — вздохнул Чуян, разглядывая крошечные фигуры крестьян на пашнях. Кабы тут рис рос, край бы озолотился!
Рис — зерно самое дорогое: неочищенный по шесть-семь монет за цзинь идёт, а белый отборный — так и по девять-десять! За один цзинь риса можно три-четыре цзиня картофеля выменять.
Впрочем, Чуян пожалел да забыл, а вот Цюньфэн долго всматривался в расстилающиеся перед ними угодья.
— Сожалеть тут не о чем, — тихо проговорил он. — Товар в чужом краю всегда дороже ценится. Даже самой дешёвой вещи найдётся место, где за неё дадут истинную цену.