Конец года — пора хлопотная. Лю Цюньфэн день за днём уходил ни свет ни заря и возвращался поздно вечером. Даже Чэнь Чуян уселся за конторские книги, чтобы подбить итоги своей лавки и подсчитать доход за прошедшие полгода.
Но среди праздничной кутерьмы Чуяна не покидала тревога за второго брата. Цзиань предупреждал: родня Сюэхуа может продать девчонку. Сколько они ни присматривались к посредникам в уезде и на ярмарках в городке, никаких слухов не было.
Открыть кому-то свои опасения Чуян не мог, а потому за домашней суетой мысли о Сюэхуа постепенно отошли на второй план. В конце концов, брат переживал за неё куда сильнее. Раз уж он молчит — значит, с девчонкой пока всё в порядке.
Пролетели ещё две недели. За это время Лю Ляньсян несколько раз прибегала к их дому, да всё попусту — дальше ворот её так и не пустили.
Одолжить денег ей нигде не удалось. Старшая тётушка, как и обещала, подержала сестру с семейством у себя пару дней и указала на дверь. Деваться семье Ли было некуда: пришлось спешно валить в горах лес, драть солому и ладить хоть какую-то мазанку для жилья.
Хоть родня Лю и не горела желанием отдавать свои монеты, без помощи погорельцев не оставила. Кто подсобил на стройке, кто принёс утварь да съестное. Заступничеством сородичей Ли кое-как обрели крышу над головой.
Прежде Лю Ляньсян ходила с высоко задраны носом, на всех глядела свысока. Теперь же, в одночасье лишившись всего, умерила спесь. Встречая кого на деревенской улице, она даже головы не поднимала — молча скользила мимо, уткнувшись взглядом в землю.
— Эх, не думала не гадала, что доживёт она до такой доли, — со вздохом заговорила старшая тётушка.
Она славилась умением варить тягучую солодовую патоку. Каждую зиму, к Новому году, у неё на кухне кипел котёл. Вот и на сей раз она принесла два узелка со сладкими лепёшками — один для второго дяди, другой для их дома.
Чуян кликнул Юньнянь и поручил привратнику набрать в саду свежих цитрусов, чтобы отблагодарить тётушку.
Заслушавшись её речей о невзгодах Лю Ляньсян, Чуян подумал: хоть беда и обрушилась на ту семью так некстати, есть в том и своя милость.
Третий сын её вырастет с гнилой душой, рано или поздно накликал бы беду. Нынче они лишились добра — эка невидаль, серебро дело наживное. А вот затеял бы он преступление — вот тогда точно было бы поздно локти кусать.
— Хорошо хоть старшие сыновья ещё не женились да внуков не нажили, — заметил Чуян. — А то каково бы малым деткам маяться по такой нужде.
— И то правда. Хоть и тяжело им нынче, да в доме полно мужиков, лишних ртов нету. Затянут пояса, возьмутся за работу — через пару-тройку лет и землю назад выкупят. А заведётся земля — и дом срубят, снова встанут на ноги.
Матушка Лю прежде размягчилась сердцем, глядя, как сестра днюет и ночует у её ворот, проливая слёзы. Но в доме заправляла не она, да и понимала: человеческую нутро за день не переменишь. Не дай Ляньсян испить эту чашу до дна — так и останется спесивой дурой.
— Моя матушка её с детства баловала, — продолжала тётушка. — Хоть я и оставалась дома при родителях, при разделе добра ей отломили кус побольше. Я уж давно на неё зла не держу. Да только вся её спесь шла оттого, что всё досталось готовое. Не знала она, как трудом да потом монета даётся. Вот пусть теперь жизнеученье пройдёт — поймёт, как даром чужой хлеб сшибать.
Слова тётушки звучали сурово, да только хмурая морщинка меж её бровей не разглаживалась ни на миг. Всё ж таки родная сестра, кровь не водица. Сердце изболелось за неё, хоть сын её и был прав: вечно на чужом горбу не проедешь, своим умом жить надо.
— Будем надеяться, супруги да сыновья их вынесут урок и станут жить честно да честно зарабатывать.
Надеялись-то все на лучшее, да только семейство Ли не пробыло в своей мазанке и двух дней, как у них вспыхнул скандал — дело дошло до раздела.
Лишившись имущества, старший сын Ли Ляньюн с женой во всём обвинили третьего брата, Ляньшаня. Старики Ли после погрома всыпали третьому сыну так, что тот отлёживался со сбитыми боками и не мог даже встать.
У стариков от горя и стыда руки опустились, какою уж тут работой заниматься. Вся тягота легла на плечи старшего сына с невесткой да второго брата, Ляньпина.
Ляньпин молчал — робкий был по натуре, а вот старший с женой упёрлись рогом: желаем делиться, и точка!
Призвали старейшин да родню. Чуян, разумеется, на этот позор смотреть не пошёл, да и матушка Лю осталась дома. Обо всём произошедшем им со смехом поведала Хэ Цзинцзин, прибежавшая после схода:
— Старший-то с невесткой заявили: раз третий брат всё семейное добро пустил по ветру, считай, свою долю он уже забрал вперёд! А раз так — стариков пусть сам дохаживает. Ни старший, ни второй брат больше родителям ни медяка не должны!
— Логика в этом есть, — согласился Чуян. Прежде у семьи Ли были и поля, и добротный дом. По обычаю деревни, если всё наследство отходит одному сыну, остальные освобождаются от содержания стариков.
Старикам Ли и возразить было нечего. Да если б и стали — кого волнует их мнение? Старший сын твёрдо вознамерился уйти.
— Забрали они бумагу о разделе да и съехали — кажись, к родичам невестки подались. А второго брата тётушка к себе забрала. Из всей их породы он один на человека похож, вот тётушка его и пожалела.
— Я от Цюньфэна слышал про Ли Ляньпина, — кивнул Чуян. — Тот и впрямь получше своего младшего братца будет.
Чуян помнил, как у поля предков семьи Лю третий брат подпевал матери, а второй стоял с пылающим от стыда лицом — видать, гнушался её проделками.
На том история семьи Ли и завершилась семейным разрывом. А на следующий день в деревню прибыла чужая семья. Показывая купчую на дом, они въехали в бывшее жилище Ли. Только тогда деревенские окончательно осознали: семейство Ли разорилось дотла, и былого добра им уже не вернуть.
* * *
— Цюньфэн, ты так усердно занимаешься новым теремом… А что, если уездное правление так и не перенесут к нам? — вечером, улегшись в постель, Чуян заговорил с мужем.
Цюньфэн лишь отозвался коротким «угу», после чего стал рассказывать о делах последних дней.
Место под заведение он уже присмотрел — аккурат неподалёку от нынешних городских ворот.
Чуян нисколько не сомневался в прозорливости мужа, да всё ж таки опасался, что тот слишком спешит.
А Цюньфэн выбирал участок не наугад. Помимо хлопот с повторным урожаем земляных яблок, он вдоль и поперёк изъездил весь городок и прибрежные земли. Исследовав каждый изгиб реки, он в точности определил, где уложат новые причалы. И место под терем присмотрел с расчётом на будущую пристань.
— Перенесут ли уездные власти свою резиденцию — загадывать не берусь, — произнёс Цюньфэн. — А вот расширение пристани — дело решённое. Начальник уезда уже нанимает работников, сразу после праздников начнут строить.
О чём Цюньфэн умолчал, так это о том, что стройка пристани и переезд властей — дела одного порядка. Как только расширят пристань, перенос яменя станет лишь вопросом времени. Но делиться догадками раньше времени он не хотел, дабы не давать напрасных надежд.
Большие торговые замыслы Чуяну были чужды, зато в домашних делах он мог свободно советоваться с мужем.
— Цюньфэн, давай со завтрашнего дня брать Гого спать к себе? Пусть привыкает. Няня вот-вот уедет, как бы он от резкой перемены не плакал по ночам.
Обычно младенцы плачут ночами в первые недели после рождения. Гого же с самого появления на свет рос спокойным ребёнком: проголодается — попищит, попьёт молока — и снова сладко спит, не заставляя родителей дежурить у люльки.
Цюньфэн не возражал против того, чтобы отпустить няню, но делить постель с сыном категорически не желал:
— Я сам в детстве спал в отдельной люльке. С чего бы этому паршивцу устраиваться лучше отца? Пусть спит в нашей комнате, но в своей кроватке. Поставим её впритук к нашей, и ладно.
— Он же совсем кроха! Как его одного оставлять? — возмутился Чуян. С момента рождения сын ни разу не спал с ним в обнимку, и раз уж няня уходит, Чуяну как отцу хотелось держать малыша под боком.
Они попререкались, пока Чуян, исчерпав доводы, просто не отвернулся к стене, всем видом показывая обиду.
— А-Чу? Ты чего? Обиделся? — ласково спросил Цюньфэн, хотя действовал решительно: сгреб мужа в охапку и прижал к своей груди.
Чуян попытался высвободиться и ощутимо шлёпнул мужа по руке. Цюньфэн даже не поморщился, лишь тихо расхохотался:
— Маленький щенок, от горшка два вершка, а авторитета больше, чем у отца! Ладно-ладно, будь по-твоему. Пусть спит с нами. Но уговор: ровно на год! Как исполнится ему годик — отправится в собственную кровать.
Выторговав уступку, Цюньфэн распустил руки и залез ладонями под рубаху Чуяна.
— Цюньфэн... — Чуян вздрогнул. Руки у мужа были горячими, но ошеломило Чуяна не это, а то, куда именно скользнули эти ладони.
Свадьбу они сыграли давно, сыну уже шёл пятый месяц. Стоило им оказаться в постели, как без слов, по одному движению становилось ясно, чего хочет другой.
Чуян рассудил, что после родов прошло достаточно времени и теперь уже точно можно. Поборов смущение, он сам повернулся и прильнул к губам мужа. А тот словно только этого и ждал.
Одежда мгновенно слетела. Изголодавшись по ласке, они не скрывали пыла. Цюньфэн молча и жадно орудовал, а Чуян сперва зажимал рот ладонью, но вскоре его руки нашли иное применение — он крепко обвил шею мужа, прогибаясь навстречу.
На следующее утро Цюньфэн проснулся рано. Полежав немного и вспомнив, что вскоре в их постели появится лишний «паршивец», он в шутливой досаде слегка прикусил шею Чуяна.
Чуян проснулся, но сердиться не стал — лишь улыбнулся и сам прижался к горячему боку мужа.
— Муж, как думаешь, нужно ли послать подарки старшему брату к Новому году? — Чуян всё ещё колебался. С той парочкой он знаться не хотел, но брат подарил Гого серебряные браслетики, и оставаться в должниках Чуяну не хотелось.
В семейные мелочи Цюньфэн обычно не вмешивался, но родня Чуяна — дело особое.
Цюньфэн насквозь видел помыслы старшего брата Чэня. Ему не хотелось радовать людей, что годами гнобили его гэера, но и доводить их до крайности тоже не стоило, дабы те не выкинули какую глупость от отчаяния.
В доме наконец воцарился покой, и нарушать его не хотелось.
— Ладно уж, пошли подарки. Как обычай требует, так и сделай.
Слова мужа придали Чуяну уверенности, и он принялся готовиться к празднику.
* * *
Меж тем конец года приближался, все готовились к праздникам. Но для некоторых семейств в уезде этот Новый год обещал быть нерадостным. В их числе оказалась и семья Лю Юньфэна.
— Юньфэн, говорят, «Терем Тысячи Вкусов» продают! Неужели всё из-за какой-то пристани? — Ли Фан места себе не находила от тревоги. — Я слышала, не только они, но и «Терем Тысячи Нитей» собирается открывать заведение в городке Яньшу!
Она заламывала руки, мяла в пальцах шёлковый платок:
— Только-только начали жить в удовольствие, неужто опять придётся возвращаться в эту глушь? Какое бесчестие! А дом? Мы же выложили за него целых четыре сотни лянов серебра!
Огорчена была не она одна. После болезни отца Лю Шиминя управление теремом полностью перешло к Юньфэну. Связей у него было куда больше, чем в бытность молодым хозяином, и слухи до него доходили быстрее.
Он молчал лишь потому, что надеялся на чудо. Но раз уж даже бабы в доме заговорили об этом, отступать некуда.
— Похоже, дело не ограничится расширением пристани, — с досадой вымолвил Лю Юньфэн. — Завтра же пойду к нужным людям, разузнаю про переезд уездного яменя. Если слухи подтвердятся, надо срочно продавать и терем, и дом, пока цены не рухнули.
— Продавать?! — у госпожи Ли аж сердце замерло. — Да как же так! Столько трудов вложено!
Она понимала: если уездные власти уедут, город опустеет, и ресторанный бизнес заглохнет. Но смириться с потерей было невыносимо.
Двумя днями позже «Терем Тысячи Вкусов» действительно сменил владельца. Это окончательно посеяло панику среди торговцев. Одни уезжали, ставка на то, что уезд перенесут, другие оставались, надеясь, что городок Яньшу получит лишь пристань и не более.
Но деревенских эти тревоги не касались. Наступило двадцать шестое число двенадцатого месяца — до Нового года оставались считанные дни.
Чуян не хотел, чтобы дети няни ждали мать до самого кануна праздника, и отпустил её домой двадцать шестого числа.
В благодарность за службу Чуян собрал ей щедрые подарки: отрез ткани, два мешка рису, два куска жирной свинины, кувшин вина и две связки медяков — по шестьдесят шесть монет для каждого из её детей.
Хоть няне и платили хорошее жалование, Чуян помнил о выкормленном сыне. Её дети делили молоко с его Гого, и расстаться хотелось по-добру, по-хорошему.
Няня со слезами благодарности прощалась с хозяевами. Её отправили домой на том же экипаже, что и привезли, выказав полное уважение.
С отъездом няни хлопот не прибавилось — в доме хватало домочадцев, готовых попестовать малютку.
Чуян вспомнил о Лю Чуньфэне: тот всё ещё не вернулся. На вопрос Чуяна вторая тётушка только махнула рукой:
— Заберём его двадцать девятого. Пусть посидит там. Вернётся — только душу нам с отцом бередить станет.
Она держала Гого на руках, гуляя по цитрусовому саду, где Цюньфэн со вторым дядей срывали спелые плоды.
История с Чуньфэном и Ло Цуном была Чуяну известна, но навязывать своё мнение он не стал. Он понимал: как ни крути, дядя с тётушкой никогда не согласятся на этот брак.
Тётушка вздохнула и продолжала:
— Раз уж он так рвался к дяде Цюньфэна, вот пусть после праздников и отправляется. Не на месяц, так хоть на полгода или год!
Гого вертелся на руках, махал ручонками и рвался вниз, к ярким оранжевым плодам. Тётушка, отвлекшись от печальных мыслей, улыбнулась и пошла к деревьям:
— Пойдём, малютка, рвать яблочки!
Собранные цитрусы нужно было развезти родне. Слуга Лю всё ещё оставался в доме (он уходил в отпуск двадцать девятого), и Цюньфэн отправил его с подарками по привычным адресам.
Под конец года Цюньфэн засел за подсчёты. Он хотел вернуть часть долга второму дяде.
За год они собрали три урожая, каждый принёс чистыми около пятисот-шестисот лянов. Но покупки лошадей, овец и строительство нового терема съели немало. За вычетом расходов на весенние работы он мог вернуть дяде не больше тысячи лянов.
Чуян вошёл в комнату, собрал с его стола конторские книги и взял масляный светильник. Муж лишь ухмыльнулся и покорно пошёл спать.
Гого уже сладко спал посередине постели. Чуян лёг у стены, чтобы согреть место для малыша.
Глядя на пухлые щёчки сына, Цюньфэн тихо произнёс:
— А-Чу, встретим праздник спокойно.
— Угу, — отозвался Чуян. На душе у него было неспокойно за брата и за Лю Чуньфэна.
Цюньфэн вздохнул:
— Чуньфэн — гэер не простой. Он рос в достатке, грамоте обучен, пьесы да книжки читал. Ему нужен не просто сытый покой, а человек с пылким умом, способный зажечь его душу.
Чуян призадумался. Для него самого идеалом счастья всегда была сытая и спокойная жизнь, но Чуньфэн рос в иных условиях. То, о чём мечтает бедняк, для барчука — серая обыденность.
Вспомнив, как сам когда-то готов был уйти от Цюньфэна, лишь бы не делить его с Шэн Чанъанем, Чуян кивнул:
— Я понимаю тебя, муж.
Лю Чуньфэн не станет выходить замуж за нелюбимого ради банального удобства.
— Переложи Гого в середину, постель согрелась, — шепнул Чуян и нырнул в объятия мужа.
* * *
Наступило двадцать девятое число.
С утра второй дядя уехал за Чуньфэном, а Цюньфэн отправился в уезд за жёлтой бумагой, свечами и благовониями для поминания предков.
Вернулся и второй брат, Чэнь Цзиань. В этом году у него появился свой дом, и хоть Чуян звал его праздновать вместе, Цзиань решил ночевать у себя, а на обед и ужин приходить к ним.
Чуян предложил дяде со свекровью впредь всегда справлять Новый год одной большой семьёй, и матушка Лю радостно поддержала эту мысль.
Однако Чуяна тревожило другое — завтрашний поход на кладбище. В прошлом году Цюньфэн сцепился там с Лю Юньфэном до драки. Не дай бог история повторится.
Чуян молчал, не желая расстраивать свекровь, ведь Юньфэн оставался её сыном. Но он не знал, что о завтрашнем дне думают абсолютно все — и в доме, и в уезде, где Лю Юньфэн вознамерился вернуть себе былую спесь и приехать в деревню с показным триумфом...