За хлопотами незаметно пролетели четыре или пять дней. Каждое утро Чэнь Чуян собирал под старым деревом во дворе опавшие плоды изюмного дерева, аккуратно связывая их пучок за пучком.
Он намеревался продать их на рынке в городке. Пусть мякоти в них было немного, из-за своей редкости эти плоды всегда пользовались спросом и могли принести хорошую медь.
Гуайцзао созревали обычно ближе к десятому месяцу. Сладость плодов легко определялась по кожице: чем они ароматнее и сладче, тем гуще алый оттенок. Впрочем, далеко не каждое дерево давало пухлые, ярко-красные плоды — бывало, что и у зрелых плодов кожица оставалась желтовато-зелёной, а вкус — кислым да вяжущим.
Дерево во дворе семьи Лю росло уже не один десяток лет. Оно не только вымахало огромным, но и плоды давало на диво крупные, красновато-бурые, так и манящие своей сочностью.
Чуян подметал просторный двор ежедневно, поэтому подбирал немало опавших плодов. Сложив их с теми, что собрал за оградой, за несколько дней он набрал целую заплечную корзину.
Каждый пучок выходил весом примерно в полцзиня. За четыре дня Чуян навязал почти полсотни таких вязок и теперь со спокойной душой собирался в город.
Матушка Лю, видя его ежедневные старания, лишь посмеивалась. Зачем, мол, столько хлопот, если дерево не чужое, а своё? Захотел продать — взял бамбуковую жердь, околачивай ветки: за пару мгновений корзина будет полна, к чему тратить время и собирать по одному?
— Матушка, те, что сами упали, куда сладче! Вы только взгляните, какой цвет красивый — за такую красоту любой хорошую цену даст.
Чуян искренне радовался. Товар выглядел настолько ладно, что и расхваливать не требовалось — покупатели найдутся сами.
Хотя гуайцзао можно было есть уже в десятом месяце, настоящую сладость они набирали лишь к ноябрю. К тому же применение им находилось самое разное: плоды не только отдавали детям как лакомство, но и тушили с ними мясо или настаивали хмельное.
Городок располагался неподалёку. Позавтракав, Чуян взвалил корзину на спину и отправился в путь. Его расчёты оказались верны: товар и впрямь пришёлся горожанам по душе. Не успел он дойти до самого рынка, как разошлась уже целая дюжина пучков.
За каждый пучок Чуян просил по три медяка. Для торговцев и лавочников цена казалась сущими пустяками — многие с охотой берегли медь, чтобы коротать время за жеванием сладких плодов, так что покупателями в основном становились хозяева мелких лавок.
— Молодой гэер, твоему дереву, часом, не полвека будет? Цвет-то какой дивный! — упитанная женщина средних лет заговорила с ним, одновременно тяня руку к корзине.
Чуян тут же с улыбкой протянул ей самый ладный пучок:
— Тётушка, дерево и впрямь старое. Вы попробуйте, каково на вкус.
Он заранее обобрал мелкие чёрные косточки с плодов, так что женщина без стеснения приняла угощение. Прожевав пару плодов, она одобрительно кивнула и заглянула в корзину, примечая, что товара осталось совсем немного.
— А если оптом заберу всё, что осталось, уступишь дешевле?
В корзине оставалось около десятка пучков. Чуян пересчитал — ровно десять. Десять пучков — это тридцать монет. Скинуть по монете с пучка казалось убыточным, поэтому он проговорил:
— Тётушка, отдам всё за двадцать пять медяков.
— Давай за двадцать! Я ведь оптом беру.
Чуян не торопился, да и товар расходился быстро — не продаст сейчас, так через полчаса покупатели сами разберут.
— Тётушка, да я ведь только-только на рынок вышел, — с мягкой улыбкой ответил он.
Женщина не удержалась и рассмеялась:
— А ты, паренёк, не промах! Сразу видно, торговать умеешь. Ладно, держи свои двадцать пять монет, считай.
Отсчитать двадцать пять медяков — дело пары мгновений. Чуян быстро спрятал монеты в кошель, но когда стал перекладывать оставшиеся плоды покупательнице, обнаружил, что обсчитался: в корзине лежал не десяток, а одиннадцать пучков. Но уговор есть уговор, сам виноват, что не доглядел.
— Ну и повезло же вам, тётушка! Целый пучок даром достался, — улыбнулся Чуян.
Женщина, уже было нахмурившаяся при виде лишнего движения, мгновенно просияла от его искренних слов. Сощурив от удовольствия глаза, она подхватила корзину и довольная ушла прочь.
Распродав весь товар, Чуян не стал спешить домой. Сегодня он выручил целых сто шестьдесят медяков — немалые деньги! На них он решил купить для матушки Лю немного вина из зелёных слив.
При жизни бабушки он часто видел, как она попивает такое вино, и один его аромат заставлял сглатывать слюну. Ему и самому давно хотелось попробовать.
* * *
Пока Чуян был занят сбором и продажей плодов, домашние дела тоже подошли к концу. Водоотводный арык за домом наконец докопали, а братья Шэнь заготовили дров на весь следующий год и аккуратно сложили их в поленнице.
Даже поминальное платье для бабушки было полностью готово — оставалось лишь дождаться возвращения Лю Цюньфэна, чтобы вместе отнести его на могилу.
Кроме того, посаженные Чуяном на диком склоне за домом листья плоского бамбука прижились и больше не требовали особого ухода — теперь они росли сами по себе.
Всё в доме шло ладно и гладко, а тут ещё и улыбнулась новая удача.
Уже несколько дней Чуян ходил на гору вместе с гэером Линем. Сблизившись, Линь-гэер стал приходить к Лю в свободные часы, чтобы вместе заниматься шитьём. Увидев, как тот изо дня в день вышивает ароматические кошельки и паши, Чуян узнал, что эти вещицы предназначены на продажу.
Он и сам с самого начала хотел зарабатывать рукоделием, да всё времени не находилось, да и выходов на торговцев он не знал. Теперь же, когда появилась верная дорожка, он был готов выкроить любую свободную минутку, лишь бы взяться за иголку с ниткой.
* * *
Тем временем Лю Цюньфэн отсутствовал уже почти десять дней. Чуян прикинул сроки его прошлого отъезда и понял, что муж вот-вот должен вернуться.
Сегодня Чуян заранее договорился с Линь-гэером отправиться к семье Гоу. У них была родственница, служившая мастерицей в городской Мастерской Вышивки Цзиньсю, и деревенские женщины часто передавали через невестку Гоу свои работы на продажу в губернский город.
После завтрака, видя, что до условленного часа ещё далеко, Чуян захватил ведро воды и отправился на задний двор.
Первым делом он проверил, как растут саженцы бамбука, и лишь затем присел за грамоту.
Чуян уже мог вычитать наизусть весь «Канон трёх иероглифов», однако читать по-настоящему всё ещё не умел: если иероглифы шли один за другим по порядку, он их узнавал, но стоит перемешать — и память подводила.
Впрочем, терпение и труд всегда дают плоды. Изучив текст наизусть, Чуян по совету Лю Чуньфэна стал разбирать и записывать иероглифы один за другим. Пропишешь знак десяток раз — и он впечатывается в память. Нынче он знал уже с два десятка первых иероглифов и как раз выводил на песке первые строки канона.
Когда Лю Цюньфэн вошёл во двор, дома никого не было. Он решил, что матушка, должно быть, ушла к дяде, и собрался было идти туда, но, поскольку принёс с собой саженцы, первым делом направился на задний двор.
Увидев фигуру, сидевшую на корточках прямо на земле, Цюньфэн поначалу не понял, чем занят его супруг. Но подошёл ближе, разглядел — и в груди у него мгновенно вспыхнуло глухое раздражение.
— Чем это ты занимаешься?
Услышав знакомый голос, Чуян не успел дописать иероглиф. Он радостно обернулся и, увидав мужа, тут же поднялся на ноги:
— Господин, ты вернулся!
Цюньфэн стоял в шаге от него.
Чуян шагнул навстречу, протянул руки, чтобы забрать кладь, и тут же заметил: с мужем что-то не так. Тот выглядел угрюмым и недовольным.
Улыбка сошла с лица Чуяна, сменившись осторожностью. Цюньфэн молча сунул ему в руки принесённое: несколько семян цветов сладкого картофеля и горшок с дикой орхидеей. Орхидею он купил в губернском городе, а семена выкопал у семьи Янь.
Приняв вещи, Чуян хотел спросить, куда их высадить. Цюньфэн лишь ткнул пальцем в пустующий уголок двора, велел посадить там и, даже не подумав помочь, повернулся и ушёл.
Любому стало бы понятно: хозяин вернулся без настроения. Чуян решил, что у мужа не ладятся дела в поездке, и сам поник головой. Пропадать в разъездах десять дней и не добиться успеха — кто бы на его месте обрадовался?
Покорно отправившись сажать цветы, Чуян и не подозревал, что Цюньфэн сразу пошёл к дяде Лю Шицину, где действительно нашёл свою мать. Вообще-то Цюньфэн намеревался обсудить с дядей важные дела, но из-за увиденного на заднем дворе отложил всё и прямо заявил матушке, что им пора домой.
Матушка Лю, видя, как сын еле сдерживает гнев, решила, что тот снова с кем-то вздорил. Кроме той родственной семейки, никто не умел довести его до такой ярости.
— Ты уже был у бабушки? — осторожно спросила она, хотя в глубине души не сомневалась в ответе.
Цюньфэн посмотрел на мать тяжёлым взглядом, вздохнул и ничего не ответил. Напряжение росло, а он просто усадил своё грузное тело на ступени перед домом.
Он знал, что его гэер не обучен грамоте. Но он и понятия не имел, как страстно тот жаждет учиться!
Цюньфэн вспомнил: стоит ему привести Хэйва и сказать, что парню пора учиться, как мать тут же накупит тому кистей, туши и бумаги, да ещё накажет занести подарки учителю, чтобы тот получше присматривал за племянником.
То — родной племянник, о нём заботиться полагается. Но почему же к собственному супругу она так равнодушна?
Неужто семья настолько обеднела, что не найдётся медяка на пару листов бумаги и брусок туши?
Вспомнив Чуяна, сидевшего на корточках в грязи и выводившего знаки прутиком на речном песке, Цюньфэн закипал всё сильнее. На родную мать кричать не выйдет, оставалось лишь давиться собственным гневом.
— Да скажешь ты наконец или нет?! Что стряслось?! — не выдержала матушка Лю. Сын молчал, а лицо его становилось всё мрачнее.
— Что такое? Чем я тебе не угодила? — вспылила она.
Сегодня Чуян купил для неё вина из зелёных слив, она вернулась домой в добром расположении духа, делилась радостью с тёткой, а тут пришёл сын и испортил весь день!
Видя, что мать разозлилась, Цюньфэн тяжело вздохнул. Слова, готовые сорваться с языка, он так и не произнёс.
— Пойду к дяде, — буркнул он и поднялся со ступеней.
Матушка Лю рассердилась ещё пуще. К счастью, вскоре вернулся Чуян. Увидав растревоженную свекровь, он ласково всё ей объяснил, и та немного сменила гнев на милость.
— Господин, верно, просто устал с дороги, матушка, не сердитесь. На нём лица не было, когда он только вошёл.
Услышав, что сын вернулся мрачнее тучи ещё до разговора с ней, матушка Лю сразу подумала об его утомительной поездке, и сердце её сжалось от жалости. Протаскаться десять дней по пыльным дорогам, недосыпать, недоедать, да ещё и не ладятся дела — тут у любого сдадут нервы.
— А-Чу, Цюньфэн обожает доухуа. Замочи с вечера сою, завтра приготовим ему свежий тофу с рисом.
В один миг сменив гнев на милость, мать уже вовсю переживала за сына и норовила вкусно его накормить.
У Чуяна от мысли о завтрашнем тофу даже глаза заблестели. Он с радостью согласился и заодно спросил разрешения сходить к Линь-гэеру.
— Иди, да только не задерживайся. Муж вернулся, не дело тебе из дома отлучаться.
— Я быстро, матушка! Туда и обратно.
Пробежаться по деревне до дома Гоу — дело недолгое. Чуян и впрямь вернулся быстро, да ещё и сияющий от счастья — всё уладилось!
Он ходил не с пустыми руками, а прихватил с собой вышитый кошелёк. Невестка из семьи Гоу, Сюй Цинлянь, едва взглянув на его работу, сразу улыбнулась: с таким стежком в мастерской товар оторвут с руками.
Мысль о том, что скоро он станет зарабатывать собственным трудом, так окрылила Чуяна, что он ещё до получения денег принялся увлечённо планировать траты.
Матушке нужно купить новый напёрсток, а Цюньфэну — пару кроличьих шкурок, чтобы сшить тёплый шарф и варежки.
Мужу часто приходится ездить на повозке, зимой на пронизывающем ветру студёно. Если закрыть шею мягким мехом да укрыть руки, мороз будет не так страшен.
Когда есть цель, и работается споро. Чуян даже решил перекроить свой распорядок дня: урезать время на грамоту до получаса, а остальное отдавать шитью.
* * *
Когда Цюньфэн вернулся от дяди, матушка и Чуян сидели на кухне. На дворе похолодало, без солнца сидеть на воздухе стало неуютно, а у очага всегда тепло.
Ещё не войдя, Цюньфэн услышал их весёлый смех. Казалось бы, радоваться надо — мать и супруг ладят между собой! Но на душе у него стало ещё тоскливее.
Он тут, понимаешь, изводится из-за несправедливого отношения матери к Чуяну, а они сидят себе, хохочут, будто ничего и не было. Выходит, это он один тут мелочный да злой? Сам дурак, сам и дуется.
Цюньфэн даже заходить не стал — лишь просунул голову в дверь, буркнул, что идёт к Дачэну, и был таков.
— Опять напиваться пошёл, упрямец, — вздохнула матушка Лю. — Чуть что не по нём — хорошая весть или дурная — сразу бежит к Дачэну за кувшин.
Хоть она и успокоилась, но досада всё ещё попёкивала. Сын рос молчуном — ну что за привычка таить всё в себе? Скажи прямо, к чему эти вздохи?
— Я его родила, да в душу к нему залезть не могу. Вздохнёт — и гадай теперь, что у него на уме.
Матушка Лю погрузилась в работу и не заметила, как побледнел сидящий рядом Чуян.
Если и было на свете что-то, чего Чуян боялся пуще смерти, так это пьяные люди.
Родной отец умер, когда Чуяну не исполнилось и четырёх лет, но в памяти навсегда отпечаталось, как тот по пьяни жестоко избивал домашних. Отца не стало — казалось бы, мучениям конец, но подросший старший брат перенял ту же привычку.
И брат был ничем не лучше отца! Чуть выпьет — и вымещает злость на младших, да так, что кости трещали.
В разуме Чуяна навечно засела глубокая татуировка: выпивший человек неизбежно берётся за побои.
Чего боишься, то и случается. Чуян молил духов, чтобы время тянулось медленнее и муж не возвращался как можно дольше, но сумерки сгустились стремительно — стемнело в одно мгновение.
Перед уходом матушка Лю наказала Чуяну: если Цюньфэн не вернётся к часу Свиньи, сходить за ним, а заодно нагреть воды, чтобы муж мог вымыться с дороги.
— Я всё сделаю, матушка, — сдерживая голос, ответил Чуян, но внутри у него всё сжалось от страха.
Хэйва, как учившийся грамоте парень, по укладу лежал спать строго в час Свиньи. Но осенние дни коротки, и после наступления тьмы ему приходилось читать при свече ещё целых два часа.
— А-Чу, давай я с тобой пойду за братом, — предложил Хэйва. Нынче он, как и Чуньфэн, звал Чуяна «братьком», а не «невесткой».
Парень никогда не видел брата пьяным ввизг, зато нагляделся на деревенских пропойц. Пьяного удержать трудно, и Хэйва опасался, что Чуян не справится один или они упадут по дороге.
Чуян, хоть и трепетал от страха перед хмельными, не хотел сбивать режим ученика.
Матушка велела идти в час Свиньи, а Хэйве в это время пора спать. Пойдёт с ним — потратит с полчаса, а если Цюньфэн станет буянить, то и того дольше. А парню завтра на уроки.
Покачав головой, Чуян велел Хэйве ложиться вовремя, иначе он пожалуется Цюньфэну, и тот заставит переписывать «Канон трёх иероглифов» трижды.
Услышав про наказание, Хэйва мгновенно умолк и послушно ушёл к себе читать.
Оставшись в одиночестве, Чуян напряженно следил за временем. Цюньфэн ушёл к Дачэну ещё днем. Если он не вернётся к часу Свиньи, выйдет, что они пьют уже три или четыре часа подряд! Сколько же можно выпить за такое время?!
От этих мыслей страх сковал плечи. Чтобы хоть как-то отвлечься, Чуян достал швейную коробку и принялся подшивать подошву.
Сердце тоскливо сжималось. Чуян поправил напёрсток на пальце, поднял глаза на яркий огонёк масляной лампы, затем перевёл взгляд на яркое фазанье перо, прикреплённое у изголовья их кровати, и на душе стало капельку проще.
Это перо муж приладил сам. Ещё утром Чуян гадал, куда бы его пристроить, а в полдень Цюньфэн тайком прикрепил его у изголовья.
Глядя, как перо переливается в свете лампы, Чуян постепенно успокаивался. Прежде он и мечтать не смел о масляной лампе по ночам — в родном доме в безлунные ночи царила непроглядная тьма.
С тех пор как он попал к Лю, жизнь текла тихо и сыто. Чуян уговаривал себя: выйди он за другого, разве был бы застрахован от пьянства и гнева мужа? Нынешняя его доля в тысячу раз лучше всего, на что он мог надеяться.
Ночь медленно вступала в свои права. Наступил час Свиньи. Чуян только собрался выходить, как во дворе скрипнула калитка — Цюньфэн вернулся сам.
Услышав звук, Чуян тут же выскочил навстречу:
— Господин, будешь мыться? Я уже нагрел воду.
Помня наказ свекрови, Чуян подошёл ближе и сразу уловил густой, тяжёлый запах перегара. Однако он замялся, не зная, стоит ли подставлять плечо: муж шагал удивительно ровно и вовсе не выглядел мертвецки пьяным.
Помогать не потребовалось, зато калитку следовало запереть. Чуян накинул засов и быстрыми шагами догнал мужа. На этот раз Цюньфэн ответил:
— Буду. Принеси мне чистую одежду.
Голос звучал чётко, шаг оставался твёрдым — похоже, разум его не помутился.
Страх отступил. Чуян поспешил в комнату за одеждой, а когда прибежал на кухню, Цюньфэн уже сам наливал воду в кадушку.
Обладая огромной силой, он в два счёта наполнил огромную бадью. Видя, что муж держится уверенно, Чуян хотел было уйти, но Цюньфэн окликнул его:
— Подойди.
Чуян не смел ослушаться. Он робко приблизился, но стоило ему подойти вплотную, как Цюньфэн, уже сидевший в бадье, внезапно сгреб его в охапку и с силой притянул к себе!
От этой неожиданности у Чуяна прервалось дыхание.
Оказавшись в крепких объятиях, Чуян почувствовал, как оглушительно заколотилось сердце. В ушах зазвенело.
По прошлому горькому опыту он ждал, что в следующую секунду на него обрушатся тяжелые кулаки. Тело одеревенело от ужаса.
Но кулаки не упали. Вместо них на его губы обрушился горячий, требовательный поцелуй.
Муж не просто целовал его — он сжато и торопливо срывал с него одежду!
— Залезай, — опалил ухо густой хмельной шепот.
Чуян, дрожа как овечка, не посмел перечить.
Он послушно скинул одежду дочиста. Осенняя прохлада заставила его вздрогнуть, и он поспешно ступил в тёплую воду, норовя с головой уйти под воду, дабы укрыться. Однако едва он присел, как сильные руки подхватили его и вытащили наверх.
Цюньфэн сначала обнял его со спины, но, поцеловав пару раз в затылок, нахмурился: что за пряди лезут в рот? Он неловко развернул Чуяна к себе лицом, увидел вспыхнувшие щеки супруга и пьяно улыбнулся:
— Вот теперь ладно.
Цюньфэн был доволен: в руках — мягкое тело, губы находят ответный жар. А вот Чуян сгорал от невыносимого смущения!
Он сидел прямо на бедрах мужа. И чем крепче Цюньфэн прижимал его к себе, тем отчетливее Чуян ощущал твердое, горячее явление мужской силы.
Чуян едва не заплакал от страха и стыда! Но ласковые, хоть и неловкие поцелуи мужа пробуждали странную, сладостную сокрушённость. К тому же он знал: каждый гэер должен пройти через это с мужем, ведь только так рождаются дети.
Подумав об их общем ребёнке, Чуян словно переступил через невидимую грань. Он сам прижался к широкой груди Цюньфэна и крепко обнял его за шею.
— Господин... — тихо прошептал он и уткнулся носом в мужское плечо.
Едва отзвучали эти слова, как широкие ладони, гладившие его спину, властно опустились на поясницу, прижимая ближе. И в то же мгновение Чуяна пронзила знакомая, острая боль.
* * *
Свозь хмельную пелену Цюньфэн вдруг разглядел трепещущую макушку и трепещущие плечи супруга. Разум на мгновение прояснился, он огляделся по сторонам и осознал, где они находятся. Лицо его мгновенно вспыхнуло!
Воспоминания захлестнули его. Поняв, что дошёл до такого по пьяни, он уже не мог ничего изменить. Впрочем, они в своём доме, они супруги — в этом нет ничего постыдного.
Цюньфэн взял лицо Чуяна в ладони. Тот сидел с плотно зажмуренными глазами, щеки горели пунцовым пожаром, а губы были искусаны до крови. Вспомнив недавние советы Янь Цицяна, Цюньфэн действовал быстрее, чем думал: он мягко сжал пальцами подбородок Чуяна, не позволяя тому ранить собственные губы.
Чуян знал за мужем суровый нрав, но никогда ещё эта властность не направлялась на него в столь интимную минуту. Слегка разомкнув губы, он не удержался — из груди вырвался тихий, сбивчивый стон, перемежаемый частым, рваным дыханием.
Первая острая боль уступила место глубокой, томной тягости. Чуян дышал тяжело, с трудом сдерживая рвущиеся чувства. Он боялся показаться нескромным, не ведая, что сидящий перед ним муж был настолько пьян, что едва ли способен подмечать тонкости его состояния.
Цюньфэну лишь казалось, что лицо Чуяна невероятно прекрасно, а алые, точно вымазанные киноварью губы так и манят приблизиться и выпить их до капли. Что он с жарким вздохом и сделал.
* * *
Когда крыша над головой наконец перестала кружиться, прошло немало времени. Чуян устал настолько, что не мог шевельнуть и пальцем. Впрочем, от него ничего и не требовалось.
Муж, творивший самоуправство добрый час, сам вытер его чистой одеждой, заботливо завернул и отнёс в спальню на руках.
Оказавшись на мягкой постели, Чуян отрадно подумал, что теперь-то можно уснуть. Но едва он прилёг, как Цюньфэн снова сгреб его под бок. Чуян замер в испуге, но прямо над ухом прозвучало тихое:
— Спи.
Одно простое слово — «спи». Но Чуяну оно показалось слаще небесной музыки. Он доверчиво прижался к груди мужа и уже смежал веки, когда донёсся тихий, сбивчивый шёпот:
— Я... смогу тебя прокормить.
От Цюньфэна всё ещё разило густым хмелем, но эта сказанная в пьяном полузабытьи фраза без остатка выжгла из души Чуяна давний страх перед пьяницами.
Он не знал, почему Цюньфэн внезапно заговорил об этом. Но он знал главное: даже напившись, муж не поднял на него руку. Даже хмельной, он думал о том, как прокормить свою семью.
Лучшего мужа Чуян не мог бы и вообразить.
Охваченный порывом, Чуян сам не заметил, как приподнял голову. Лишь ощутив губами мягкое тепло и уловив терпкий вкус вина, он осознал, что натворил.
Он сам... первым поцеловал Лю Цюньфэна.