Входная калитка во дворе скрипнула. Чэнь Чуян решил было, что вернулся Лю Цюньфэн, но на пороге показался Шэнь Чангуй. Он принёс выручку за сегодняшнюю торговлю плодами изюмного дерева, а заодно пришёл набить ещё немного ягод, чтобы завтра на рассвете отправиться на рынок.
— Дядя Шэнь, у нас тут домашние хлопоты, так что вы уж сами справляйтесь, — произнёс Чэнь Чуян. — Спасибо за труды.
Чуян пересчитал медяки — вышло почти двести монеток. Даже больше, чем выручал он сам! Расспросив подробнее, Чуян узнал, что Чангуй продавал плоды по четыре монеты за горсть: в последние дни цена на них заметно поднялась.
Вспомнив, по какой цене уступил ягоды лавочнику в тот день, Чуян ощутил лёгкий укол досады. Впрочем, вчера из-за этой суматохи у него голова шла кругом, разве до расчётов было? К тому же вчерашний товар стоял не первой свежести: ягоды собирали несколько дней подряд, они пролежали почти неделю. Так что жалеть не о чем.
— Дядя Шэнь, — позвал Чуян, поражаясь честности мужчины. Тот ведь мог скрыть лишнюю монету с каждой горсти, но отдал всё до медяка.
Чуян отсчитал десять монет и протянул ему:
— Возьмите за труды. Купите ребятам сладостей.
— Благодарю, хозяин! — Шэнь Чангуй с изумлением и радостью принял медяки. Награда от хозяина — дело благое, отказываться незачем.
Убирая деньги, Чуян всё думал о Цюньфэне. Напрасно он тревожился: выскочив из дома в сердцах, Цюньфэн никогда не уходил далеко. Если не к второму дяде, так к Дачэну.
Вот и сейчас Цюньфэн заявился в дом дяди. Там как раз ужинали. Без лишней церемонности он уселся за стол, а вторая тётушка тут же поднялась, чтобы наложить ему пиалу риса.
Дома стояли вплотную, так что до дяди долетало эхо скандала. Дядя поначалу порывался сходить проверить, в чём дело, но тётушка его не пустила.
Приняв пиалу из рук тётушки, Цюньфэн уткнулся в еду. Дядя с тётей не расспрашивали. Лишь Лю Чуньфэн косился на брата, пока мать не шлёпнула его по плечу, велев не отвлекаться от еды.
Семья молча поужинала. Едва покончили с трапезой, дядя подал Цюньфэну знак: выкладывай, мол, что стряслось.
О том, почему вернулся Линьцзы, Чуньфэн родителям уже выложил. Однако Цюньфэн под строгим взглядом дяди замялся, не зная, с чего начать, а потом в сердцах виновато признался, как вспылил на матушку.
— Ах ты паршивец! — всплеснул руками дядя. — Как бы там ни было, на мать орать нельзя! Сам знаешь, в этом доме у неё кроме тебя и опоры-то нет. Если уж ты на неё голос поднимаешь, каково ей?
Дядя прекрасно знал племянника и понимал, что тот вспылил неспроста, но орать на мать — грех при любых обстоятельствах.
Цюньфэн нахмурился, а тётушка закатила глаза и одарила мужа сокрушительным взглядом:
— Ты сам готов слепо повиноваться своей старухе, так не заставляй Цюньфэна повторять твои ошибки! Не хватало ещё, чтобы это опять боком вышло Чуяну.
Дядя тут же сник. Цюньфэн знал, насколько тётушка не переваривала бабушку Лю, и, чтобы не разжигать ссору между супругами, в двух словах изложил суть перепалки.
— Эта парочка превратила наш дом в подмостки! Раз в месяц заваливаются и устраивают балаган. Всё, подмостки разобраны, пусть катятся на все четыре стороны! — Цюньфэн распалялся всё пуще, не щадя и мать: — Да и матушка хороша. Линьцзы совсем разбаловали! Она и те двое носятся с ним, дуют во все места, вот парень и потерял берега. Думает, вокруг него весь мир кружиться должен, а чуть что не по нему — бежит домой истерики закатывать!
На этот раз даже дядя спорить не стал — доля правды в словах племянника имелась. Не найдя иных аргументов, он лишь вздохнул и свернул на сыновний долг: мол, ступай домой, поклонись матери да успокой её.
— Успокоить? Дядя, кому-кому, а тебе ли не знать! У матушки сердце отходчивое, да только до глупости. Когда старший сын с невесткой сваливают на неё всю вину и поносят последними словами, она только молчит да сглатывает. Мои слова по сравнению с этим — тьфу, даже за живое не заденут.
— Что за глупости ты несёшь, парень?
— Не глупости, а чистую правду! — с этими словами Цюньфэн юркнул на кухню. Дядя двинулся следом, продолжая наставлять племянника.
Лю Чуньфэн, доселе сидевший тихо, потихоньку двинулся к дверям, надеясь проскользнуть к соседям, но мать вовремя его окликнула:
— Сиди дома и не лезь. Твоя тётушка совсем из ума выжила, пусть поплачет в одиночестве, быстрее опомнится.
— Матушка, я же к брату Чуяну хотел сходить... — Чуньфэн планировал не просто проведать Чуяна, но и замолвить словечко за Линьцзы. Однако тётушка сразу насквозь увидела его помыслы, хоть и не подала виду.
— Зачем он тебе? Он сейчас, вернее всего, утирает слёзы твоей тётушке, ты только под ногами путаться будешь. И не бойся, никто на него злиться не станет. Будто характера своей тётушки не знаешь! Умела бы она вымещать злость на других — не стояла бы перед невесткой, утершись, пока та тыкала ей в лицо пальцем.
Тётушка оказалась права. Едва Цюньфэн в сердцах бросил палочки и ушёл, матушка Лю зашлась слезами. Но старший дядя по тётушке отработал весь день в поле, не отправлять же его домой натощак.
Убрав деньги, Чэнь Чуян заглянул на кухню, позвал ужинать дядю Чжана и Хэйва, и лишь когда те уселись за стол, пошёл утешать свекровь.
Сам Чуян тоже до сих пор кипел от обиды на Линьцзы и ядовитых выпадов госпожи Ли. Но матушку Лю ему было искренне жаль. Она так души не чаяла во внуке, а в ответ получала лишь упрёки от него и его матери. Какая несправедливость!
— Матушка, муженёк ведь разнервничался только потому, что ему стало обидно за вас. Он вовсе не собирался выгонять вас из дома, — произнёс Чуян. Он не умел говорить красиво и красноречиво, но твёрдо знал одно: всё, что бы ни делал его муж, делалось ради блага матери.
Когда золовка изводила матушку Лю, Цюньфэн без колебаний поставил ту на место и отрезал ей путь к новым козням. Когда отец взял наложницу и разбил матери сердце, Цюньфэн отказался от наследства и настоял на разделе имущества, лишь бы обеспечить матери покой.
И сегодня история повторилась. Цюньфэн повысил голос от досады: он не хотел больше видеть в доме семью старшего брата, желая уберечь мать от новых унижений. А матушка Лю этого не понимала и продолжала заступаться за старшего сына с невесткой.
Ещё во время раздела имущества Чуян тайком думал: кабы у него самого в будущем родился такой сын, как Лю Цюньфэн! И сейчас эта мысль вспыхнула с новой силой. Будь у него такой сын — о будущем можно было бы не переживать, никому не даст в обиду.
Хэйва напугался до полусмерти. Линьцзы он и впрямь терпеть не мог, но никак не ждал, что дело кончится грандиозным скандалом. Теперь парень виновато стоял перед матушкой Лю, переминаясь с ноги на ногу.
Матушка Лю и сама понимала, что Хэйва ни в чём не виноват. Ей было безумно жаль внука, но правде нужно смотреть в глаза: кашу заварил Линьцзы. И всё же Линьцзы — ещё дитё! Пошумел да успокоился, зачем же выставлять его за порог и наотрез запрещать появляться в доме?
— Ладно тебе, не твоя в том вина. Небось и не спал толком из-за этого? Ступай отдыхать, — вздохнула старушка.
— Тётушка... — голос Хэйва дрожал от чувства вины. Чуян, глядя на него с сочувствием, взял парня за руку и вывел из комнаты, велев ни о чём не думать, а ложиться спать: завтра ждут занятия.
Вернувшись к матушке Лю, Чуян застал её уже без слёз. Она просто сидела, уставившись в одну точку.
Сердце её разрывалось от тоски, но на Цюньфэна она зла не держала — винила только себя.
Появление Чуяна немного её утешило.
— Чуян-эр, я в порядке. Время-то уже позднее, сходи за Цюньфэном. Он наверняка у второго дяди сидит.
Она не таила обиды за дневную вспышку гнева, понимая, что сын кричал сгоряча. Но другие его слова бьют без промаха — они были чистой правдой, оттого и жгло в груди.
Родные ведь братья! Как же вышло, что они готовы отречься друг от друга до конца дней?
Бог с ними, со старшим сыном да с невесткой. Как они к ней относятся — сама виновата. С самого первого дня не сумела поставить себя настоящей свекровью, вот и вытирают ноги. Поделом ей!
Но Линьцзы... С ним расстаться не хватало сил. Нянчила его с пелёнок, единственный внук! Помыслить о том, что мальчик больше никогда не переступит этот порог, было выше её сил.
Чуян не знал, как облегчить её боль. Поглядев на темнеющее небо, он присовокупил пару добрых слов, попросил её беречь себя и отправился к дому второго дяди.
Оговорённая нога ныла всё сильнее: за день Чуян набегался изрядно, да всё впопыхах. Добредя до дядина двора, он ненадолго остановился у калитки перевести дух.
Скрип ворот тут же выдал гостя. Тётушка понимающе улыбнулась:
— Иди давай, твой гэер за тобой пришёл.
Гнев Цюньфэна уже улегся. Вспомнив, что у Чуяна болит нога, он подхватился встречать супруга. На ходу обернулся:
— Тётушка, мы домой пойдем.
Время нераннее, ночевать у дяди самому ещё куда ни шло, но приводить сюда младшего супруга было неудобно.
Тётушка вышла проводить их и запереть калитку. Не удержавшись, она бросила вслед:
— Не дуйся на мать.
— Понял, — Цюньфэн махнул рукой, улыбнувшись про себя. Тётушка всегда славилась острым языком, но мягким сердцем. Только что подстрекала его проучить свекровь, а теперь сама же беспокоится.
Вернувшись к себе, Цюньфэн сразу же опустил засов на воротах, после чего притянул к себе Чуяна и наставительно произнёс:
— Видел? Впредь и днём держи ворота на засове. Народу к нам ходит немного, открыть не переломишься. Прежде чем отпереть, обязательно глянь в щель: абы кого не пускай!
— Муженёк, неужели мы и вправду закроем дом перед старшим братом? — Чуян охотно согласился бы сразу, если бы не убитая горем свекровь. Помня её слёзы, он решил уточнить ещё раз.
Цюньфэн и раньше-то не питал уважения к Лю Юньфэну, а уж во время раздела имущества разглядел его гнилое нутро во всей красе. Скользкий, жадный тип, готовый ради медяка переступить через родную мать! Такой человек не достоин зваться старшим братом.
Не будь Линьцзы, Цюньфэн еще в день раздела отрезал бы: «Забудьте дорогу в мой дом».
Теперь же последняя капля переполнила чашу — он окончательно разочаровался и во внуке. Цюньфэн твердо кивнул и отрезал:
— Не приходим и не принимаем. Никого не впускай, даже если матушка станет умолять.
— Угу, я всё запомнил! — кивнул Чуян. Он всегда свято чтил наказы мужа, а уж эти повторные предупреждения запечатлел в памяти намертво.
Дав обещание, Чуян про себя подумал, что подглядывать в щель и вовсе не придётся. Невестка Ли всегда налетает коршуном — от её дикого грохота ворота трещат по швам, так что не ошибёшься, кто припёрся.
Едва он представил свирепое лицо госпожи Ли, как земля ушла из-под ног — Цюньфэн подхватил его на руки.
— Муженёк?.. — Чуян ойкнул от неожиданности.
— Ногу ведь подвернул? Понесу мыть ноги.
— А-а... — Чуян послушно обвил руками его шею. Ночь вступила в свои права, свекровь уже отошла ко сну, и во дворе не было ни души, так что стесняться некого. Чуян улыбнулся про себя:
"А ведь я переживал, думал, придется его успокаивать да ублажать, а вышло наоборот — он сам вокруг меня вьется."
Пока мыли ноги, Цюньфэн поделился планами на завтра. Изначально он собирался навестить городок, но поразмыслил и решил сразу отправиться в уездный город.
— Там у них сейчас, вернее всего, дым коромыслом. Боюсь, старухе совсем жизни нет. Поедем проведаем бабушку, а заодно заберём её домой. — Говоря это, Цюньфэн озабоченно нахмурился, разглядывая распухшую лодыжку Чуяна: надо бы заглянуть в лекарскую лавку, целые сутки прошли, а отёк так и не спал.
Цюньфэн прекрасно понимал: бабушке в том доме несладко. Она отправилась туда лишь с одной целью — проучить ту бабёнку, наложницу отца. Да только к чему на старости лет взваливать на себя чужие грехи? Ей бы жить в покое и радоваться каждому дню!
— Дедушка перед смертью сто раз повторял, чтобы мы берегли бабушку. Если ей там плоховато приходится, дед на том свете мне башку открутит, когда пойду на могилу, — вздохнул Цюньфэн. Сомнения рассеялись. Завтра же заберёт бабушку Лю домой, не обращая внимания на её отговорки, а те пусть грызутся хоть до посинения — дела ему нет!
Помыв ноги, Цюньфэн на руках отнёс Чуяна в спальню. Оказавшись под тёплым одеялом, Чуян потянулся к нему сам, прижимаясь всем телом. Цюньфэн с удовольствием обнял его, тихо шепча всякие ласковые глупости и скрепляя каждое слово нежными поцелуями.
При первом прикосновении губ Чуян испуганно замер, ожидая продолжения. Но ласковый шёпот тёк непрерывно, а рука на талии лежала бережно, без непристойных намеков. Чуян расслабился. Муж просто хотел поласкать его, не более.
Простых поцелуев Чуян давно не боялся — наоборот, с радостью отвечал. Время от времени их губы соприкасались чуть сильнее, и в горнице воцарялась глубокая тишина, нарушаемая лишь прерывистым горячим дыханием.
Тьма придавала шёпоту особую негу. На вопрос Цюньфэна, не испугал ли он его дневной вспышкой, Чуян мотнул головой:
— Ничуть. Ты ведь не матушку прогонял, ты просто вспылил от боли за неё. Когда ты так злишься, мне совсем не страшно.
Слова прозвучали так искренне и душевно, что Цюньфэн поплыл. Он провел ладонью по его щеке и запечатлел ещё один поцелуй:
— И откуда у тебя только берутся такие ласковые речи?
На самом деле Чуян вовсе не старался угодить — он просто высказал то, что было на душе, и точнёхонько угадал истинные мотивы мужа.
Какому супругу не приятно, когда его понимают без слов? Цюньфэн растрогался. Пошептавшись ещё немного об обиходе и домашних делах, они сами не заметили, как погрузились в сладкую дремоту.
На следующее утро Цюньфэн поднялся с первыми лучами солнца. В доме стояла тишина: Хэйва ещё не ушёл, да и матушка Лю спала.
На кухне застал Хэйва — тот разогревал вчерашний завтрак и грел воду для умывания. Цюньфэн напутствовал парня, пообещав привезти из уезда лакомств.
— Брат, ты везёшь брата Чуяна к лекарю? — спросил Хэйва. Вчера он заметил, что Чуян наступает на левую ногу с трудом, так что догадаться было нехитро.
Цюньфэн угрюмо кивнул, и на душе у него опять осело тёмное облако. Даже малолетний Хэйва разглядел хромоту Чуяна, а собственная мать прошла мимо!
Поддавшись досаде, Цюньфэн побежал запрягать повозку, после чего поспешил в горницу будить супруга.
Чуян только-только протирал глаза, сладко зевая. Из-за утренней прохлады он укутался по самый подбородок, выставив из-под тяжёлого одеяла лишь макушку да кончик ладони.
Цюньфэн первым делом опустил полог кровати — в узком пространстве тепло сохраняется дольше.
Почувствовав полумрак, Чуян засуетился, проворно натягивая одежду. Но опустив ноги на пол, обомлел: одна башмачина под кроватью оказалась намного больше другой.
— Муженёк?.. — Чуян подумал было, что Цюньфэн перепутал обувь, но присмотревшись, понял: башмаки не его.
Ещё вчера Цюньфэн заметил, что опухоль на щиколотке не спала, а сегодня предстоит дальняя дорога. Поэтому он разыскал свободные матушкины хлопковые туфли.
— Матушкина обувь пошире твоей будет, ноги зажимать не станет.
— Хорошо, — Чуян спорить не стал. В просторных мягких башмаках хромать действительно оказалось куда удобнее.
Выходя из горницы, Чуян приметил, как муж замялся, бросая неуверенные взгляды в сторону матушкиной спальни. Чуян хотел уже шепнуть ему, чтобы пошёл поклониться матери, но Цюньфэн сам направился к её дверям.
— Матушка, мы с Чуяном в уезд отправились! Заберём бабушку, а заодно покажем лекарю ногу Чуяна. Завтракать дома не будем, поедим в городке, — отчеканил Цюньфэн и, не дожидаясь ответа, шагнул во двор, зная наверняка, что мать уже бодрствует.
Матушка Лю и впрямь не спала. Услышав голос сына, она поначалу обрадовалась, но сообразив, о чём тот вещает, вмиг вспрянула с постели.
"Неужто Цюньфэн вчера так вспылил из-за ноги своего гэера?!"
Ахнула она про себя. Когда Чуян оступился, она решила, что дело житейское, не предала значения да толком даже не расспросила, ограничившись парой сухих фраз при сыне. Старуха перепугалась до смерти.
— Ох, батюшки! Надо бежать на рынок за свиной рулькой! Что болит — тем и лечат, надо хорошенько подкормить бедняжку!
* * *
Добравшись до городка, Цюньфэн подвёл супруга к знакомой харчевне. Спросив, чего душе угодно, себе заказал миску лапши, а Чуяну взял парочку пышных баоцзы и пиалу нежнейшего тофу-пудинга — доухуа.
Лапшу-то и дома сварганить нехитро, а вот на рынке хотелось отведать того, с чем дома хлопот не обобраться.
Доухуа — кушанье капризное: сперва отмывай жернова, мели бобы, потом вари соевое молоко да сворачивай пудинг. Чтобы подать такое к столу, уходят полные сутки, ведь бобы надо замачивать ещё с вечера.
— Муженёк, до чего подливка душистая! — зажмурился Чуян.
В городке доухуа подавали двух видов: сладкий и солёный. Сладкий выходил накладнее — сахар ныне кусался, так что мало кто выкладывал лишние два медяка. Солёная заправка обходилась дешевле, зато повозиться с ней приходилось на славу: состав сложный, каждый ингредиент приготовь да отмерь.
Чуян разглядел в чашке рубленый зелёный лук да жгучий перец, а вот прочие специи угадать не сумел.
По части кушаний Цюньфэн заткнул бы за пояс любого. Хоть сам доухуа не ел, а сразу указал пальцем в пиалу:
— Тут основа — острое перцовое масло, плюс жгучий сычуаньский перец, имбирь, чеснок да горсть толчёного арахиса. Сверху луком присыпано. Эта заправка к чему угодно хороша, хоть просто с рисом мешай — пальчики оближешь.
— Ха-ха! Экой ты знаток, парень! — расхохотался хозяин лавки. — Токмо арахиса в моей заправке нема... Поскупился я, грешен, ха-ха-ха! Но на днях обязательно опробую, проверю, каков вкус выйдет.
Лавочник оказался мужчиной простым и прямым: что думал, то и выложил, ничуть не утаив собственной скупости.
Морозной зимой в харчевнях самый задор. Пиала горячего соевого молока или пышущий паром баоцзы — проглотишь такой, и по жилам разливается благодать.
Цюньфэн окинул взглядом клубящиеся над бамбуковыми пароварками облака пара и огляделся вокруг. Базар кипел: сутолока казалась хаотичной, но на деле всё шло заведённым порядком. Лавки, лотки, уличные торговцы с тележками — каждый знал своё дело и не мешал соседям.
"Каждому своё, — подумалось Цюньфэну. — Для каждого покупателя найдётся свой товар. А батюшкин пышный ресторан держится за счёт чинуш да всяких расфуфыренных индюков."
Пока Цюньфэн размышлял о торговле, глядя на суету, Чуян тоже выстраивал в голове свои скромные расчёты.
За плоды изюмного дерева благодаря помощи Шэнь Чангуя голова не болела — сегодняшнего сбора хватит с лихвой, а остатки пусть висят на ветках пернатым на радость, им ведь тоже нужно как-то зимовать. Вышивки накопилось неплохо: как только нога заживет, можно вместе с Линь Хуанем наведаться в Мастерскую Вышивки Цзиньсю. Хоть в доме и бушевали страсти, дела, слава богам, движутся своим чередом.
От городка до уездного центра путь лежал неблизкий. Покончив с завтраком, они отправились в дорогу и минут через сорок подкатили к городским воротам. Взглянув на огромный солнечный циферблат у въезда, Цюньфэн понял, что выехали они и впрямь ни свет ни заря: часы показывали лишь середину часа Змеи.
Дел в уезде у Цюньфэна хватало, так что мешкать он не стал — сразу направил повозку к лекарским палатам.
Осматривать Чуяна взялся умудрённый годами целитель. С длинной седой бородой и величественным, отрешённым взглядом он походил на бессмертного даоса. Едва взглянув на него, Чуян проникся глубочайшим доверием.
Старец и впрямь знал своё дело. Расспросив о причине увечья и ощупав щиколотку, он уверенно изрек:
— Застой в жилах и меридианах. Вколю пару игл — разобью запекшуюся кровь, через два дня запрыгает. А коль медяков жалко, можно и так оставить: отлежится дней десять, само заживет.
— Неужто за два дня поднимется, коль иглы поставить? — в глазах Цюньфэна вспыхнули радость и недоверие.
Лекарь проигнорировал его восторг и сурово насупился:
— Сомневаешься в моих познаниях, юнец?
— Ничуть! — Цюньфэн опомнился и испуганно замахал руками, ведая, каковой бывает спесь почтенных врачевателей. — Молю почтенного мастера проявить милосердие и избавить моего гэера от мук!
Лекарь остался доволен покорностью и кивнул подмастерью. Тот мигом поднёс чашу с целебным снадобьем и футляр с серебряными иглами.
Покуда старец готовил снаряжение, Цюньфэн бережно поддерживал супруга со спины. Увидев иглы величиной с палец, Чуян сжался от страха, хоть и слышал прежде, будто умелая рука вгоняет их без боли.
Превозмогая дрожь, Чуян не сводил глаз с орудующего врачевателя. Лекарь явно не ожидал от хрупкого гэера такой стойкости. Вогнав иглы с бесстрастным лицом, он вдруг улыбнулся:
— А ты смельчак, малый!
— Это у вас рука лёгкая, почтенный мастер. Вовсе не больно.
— Ха-ха-ха! Славный малый, храбрый да разумный! Повезло твоему мужу с такой суженой, — хохотнул старец, желая уколоть Цюньфэна за недавнее недоверие. Но Цюньфэн ничуть не обиделся, а напротив, гордо закивал, соглашаясь с каждым словом.
Лекарь только усы расправил, подумав про себя:
"Что ж, и этот верзила не промах — добр, заботлив, души не чает в супруге. Оба хороши, пара — на заглядение!"
В лавке они застряли на добрых полтора часа, и на улицу вышли уже в полуденный час. Чуян рассчитывал, что они прикупят подарков да отправятся за бабушкой, однако путь их вильнул в иную сторону.
Цюньфэн увлёк его в пышную лавку готового платья и, заткнув уши для любых возражений, выложил деньги за два наряда. Услышав цену, Чуян едва не лишился чувств — он рвался утащить мужа прочь, да повреждённая нога связала по рукам и ногам. Покуда он ахал, Цюньфэн успел смахнуть серебро ещё и за новый кафтан для Хэйва!
— Не смотри, что у Чуньфэна полно обнов — тётушка ему почти ничего не шьёт, всё на рынке берет.
— Так я же сам умею! Я бы сам сшил!
— Сшить-то сошьёшь, да времени на то уйдёт море. Зима на дворе, а ты всё в обносках ходишь! — Цюньфэн насквозь видел бережливость супруга. Тот норовил донашивать старьё за Чуньфэном, а о себе думать не желал — даже мужу рукавицы скроил, а себе ни разу одежды не собрался сшить.
— Муженёк! — Чуян всерьёз рассердился. На них висел огромный долг, а тут за кафтан отвалить под два ляна серебра! Безумие! Сшей он сам из той же ткани, обошлось бы вдвое дешевле.
Видя, как нахмурился гэер, Цюньфэн и сам готов был досадовать, но сердце сжала жалость. Человек с детства недоедал и привык считать каждую медяшку, каково ему натягивать одежду за два ляна серебра?
Чуян сердился не из вредности — просто сердце кровью обливалось от такой расточительности. Купи они эти вещи бабушке или матушке, он бы слова не молвил, но тратить такие деньги на него — чистейший разврат!
Из лавки они вышли в полном молчании, каждый погружённый в свои думы. Лишь когда повозка замерла у следующего заведения, Чуян оттаял и подал голос:
— Ресторан?..
Зачем они у пышного крыльца? Неужто это заведение семьи Лю? Да нет же! Чуян хоть и не бывал там ни разу, но твёрдо помнил: отцовский ресторан зовётся «Байвэйлоу» — Терем Сотни Вкусов. А на этих золочёных хоромах красовалась вывеска «Цяньвэйлоу» — Терем Тысячи Вкусов!
— Не гадай, это не отцовская харчевня, — усмехнулся Цюньфэн, бережно снимая его с экипажа. — Это «Цяньвэйлоу», заведение заклятого врага нашего старика.
Подведя Чуяна в уединённый уголок, Цюньфэн на одном дыхании отчеканил слуге целый список отборных яств и уселся напротив.
Глядя на озадаченное, застывшее личико гэера, Цюньфэн лукаво потирал руки. Главное — скрыть от него слётный счёт за этот пир! В остальном же маленькое прожорливое сердечко Чуяна будет в восторге: этот сладкоежка ведь даже после сытного ужина вечно тайком пек в золе клубни батата да картошку.