Июнь тянулся медленно, палимый палящим зноем и усыпляющим стрекотом цикад.
С приходом июля земля преобразилась: поля и межи оделись в парчовую позолоту. Созрел рис, налилась кукуруза — настала пора страды, и крестьяне, коротавшие летний досуг, снова взялись за работу.
К июлю живот Чэнь Чуяна заметно округлился; даже простое клонение отзывалось тяжестью и усталостью. К счастью, ещё в середине июня вернулся Лю Цюньфэн. Окружённый его чуткой заботой и вниманием, Чуян почти не замечал тягот своего положения.
После середины июля в доме на несколько дней воцарилась суматоха: во дворе ежедневно возвышались золотистые горы кукурузных початков. В один из таких дней, когда вся семья очищала початки от шелухи, Вторая тётушка окинула взглядом живот Чэнь Чуяна и спросила, выбрали ли они имя для первенца — ведь роды были уже не за горами.
— Ещё нет, — отозвался Чэнь Чуян. — Не знаем ведь, мальчик родится или гэер. Цюньфэн говорит, вот появится на свет, тогда и решим.
Погладив округлившийся живот, Чуян слегка приласкал его ладонью — так, словно боялся, будто малыш услышит нечто неприятное, и торопился успокоить его заранее.
— Да верное дело, мальчишка! — уверенно перебила Вторая тётушка. — У твоей матушки оба дитяти мужского пола, у невестки тоже, да и Ли-ши родила Линьцзы... Даже я...
Она осеклась на полуслове. Лишь тогда Чуян узнал, что первым ребёнком Второй тётушки тоже был мальчик, да только вырастить его не удалось — первенец слёг и умер, не прожив и трёх лет.
Чэнь Чуян помнил: его собственная матушка когда-то тоже лишилась младенца-гэера. Размышления о том, кто таится у него под сердцем — мальчик или маленький гэер, — вмиг потеряли всякий смысл. Единственное, чего он желал всем сердцем, — чтобы дитя росло здоровым и невредимым. А какого оно пола, значения не имело.
Печальная весть о двух сгубленных жизнях в их роду не давала Чуяну покоя, тяжёлым камнем легла на душу. Несколько дней он ходил сам не свой и втайне начал молить судьбу о том, чтобы у него родился гэер.
«Появись на свет маленький гэер, — думалось ему, — и никто не станет завидовать, никто не пошлёт вдогонку тайного проклятия...»
Время пролетело незаметно, и наступил август — пора жатвы риса. В эту страдную пору одно незначительное событие, на которое увязшие в заботах односельчане даже не обратили бы внимания, попало в поле зрения семьи Рябого Чжоу — и заставило их изо дня в день осыпать род Лю проклятиями.
— Будь ты проклят, Лю Цюньфэн! Чем я тебе дорогу перешёл?! За что ты мне жизнь калечишь?! — орал Рябой Чжоу, стоя посреди собственного двора и наблюдая, как Го Минхуа мешок за мешком таскает зерно в дом Чжоу Ляна.
Теперь-то всё стало предельно ясно! Семья Чжоу Ляна отнюдь не продавала свои наделы! Это люди из дома Лю подстроили козни и отобрали землю прямо из-под носа!
Глядя на то, как наделы ускользнули из рук, не только Рябой Чжоу, но и его родители скрипели зубами от лютой ненависти. Собственной земли у них водилось немного, а лишённые урожая с тех нескольких му, они потеряли верный доход, отчего и без того нелёгкая жизнь грозила стать вовсе беспросветной.
Все члены семейства Чжоу сидели во дворе с мрачнейшими минами, не умолкая ни на миг.
Рябой Чжоу без устали клял Лю Цюньфэна, пока Старик Чжоу внезапно не переключил гнев на собственного отпрыска:
— Да сколько ты ещё будешь сидеть дома сиднем?! За эти месяцы ты разве что нужду под себя не справлял! Хочешь, чтобы мы со старухой до седых волос тебе сопли вытирали?!
Указывая дрожащим пальцем на сына, Старик Чжоу заливался горькими слезами. Он и помыслить не мог, что мул семьи Лю, хоть и не искалечил парня физически, сломал его дух. Раны-то зажили, а вот липкий ужас перед Лю Цюньфэном никуда не делся — за долгие месяцы Рябой Чжоу так и не решился переступить порог дома.
Старуха Чжоу чувствовала то же самое. Сына она любила и ухаживать за ним не прочь, да только что будет, когда она сойдёт в могилу? Ему что, вслед за ней в землю ложиться?
— Надо придумать, как сватать ему жену, — подала голос Старуха Чжоу. — Появится хозяйка в доме — всё и наладится.
Появится жена — родится и внук, у рода Чжоу возникнет опора, да и за сыном будет кому присмотреть.
Слова старухи отозвались в сердцах отца и сына, да только пожелать — одно, а сделать — совсем другое.
— Погляди на него! Какая девица или гэер пойдёт за такого заморыша?! Без пары десятков лянов серебра и заикаться не стоит!
Где взять такие деньги, Старик Чжоу не сказал, да и без слов всё было ясно: мошна пуста, и женитьба Рябого Чжоу — не более чем несбыточная блажь.
Как бы ни кипела злоба в душе семейства Чжоу, сделать они ничего не смели. Го Минхуа же потому и привёз зерно прямиком к дому Чжоу Ляна, что не видел смысла таиться. Семья Рябого Чжоу теперь была не той, что прежде, — спесь с них сбили, и едва ли они отважились бы на открытую вражду.
— Брат Го, мы ведь уговаривались, что вы отвезёте урожай к дому Лю, а мы заберём серебро оттуда? — с опаской спросила Госпожа Чжоу. Слишком уж много лет её семья терпела притеснения от соседей, так что при виде мешков с зерном на собственном дворе она испытывала не столько радость, сколько страх.
В отличие от матери, Чжоу Лян, взирая на собранный урожай, чувствовал лишь ликование!
— Дядюшка Го, урожай с нашей собственной земли принадлежит нам по праву, — с восторгом произнёс Чжоу Лян. — Зачем нам прятаться?!
Ему было глубоко плевать, что думают обидчики. Его младший брат, Сяо Гу, поступил ещё проще: взобрался на горку мешков и растянулся на них сверху. Мальчик отродясь не видал в доме столько еды; в силу возраста он не вникал в тонкости соседских войн, а просто радовался тому, что во дворе возвышаются горы зерна, а значит, голод им больше не грозит.
До переживаний семейства Чжоу Лю Цюньфэну не было никакого дела — хлопоты по осенней уборке урожая и заботы о скорых родах супруга занимали все его мысли.
С наступлением августа Цюньфэн вознамерился пригласить повитуху пожить у них в доме: он опасался, как бы схватки не начались внезапно, ведь тогда пришлось бы мчаться за ней в городок. Если же повивальная бабка окажется под рукой, и ему будет спокойнее, и Чуян перестанет тревожиться.
Однако Матушка Лю отговорила сына, заметила, что торопиться не стоит, вполне достаточно привезти её к середине месяца. Поразмыслив, Цюньфэн решил отложить это дело до окончания Праздника середины осени.
Праздник середины осени — особый день, к которому деревенские жители относились с большим почтением. Лю Цюньфэн заранее условился с Чэнь Цзианем, чтобы тот спустился с гор и встретил праздник в кругу семьи.
Ещё в июне Цзиань мог бы вернуться вместе со всеми, но Цюньфэн как раз затеял строительство животноводческой фермы, и родной брат Чуяна остался в горах, чтобы приглядывать за делом.
На сей раз его возвращение диктовалось скорым рождением племянника: Цзиань желал быть рядом с младшим братом, ведая, что родной человек придаст Чуяну уверенности.
Праздник Праздником, но приближающиеся роды превосходили его по важности. Цзиань вернулся уже двенадцатого числа — к тому же на этот день выпадал ритуал сожжения поминальных мешков для предков.
С собой он принёс целую заплечную корзину красных слив. В отличие от равнинных сортов, горные сливы созревали поздно и плодоносили вплоть до сентября. Зная, как брат любит эти плоды, Цзиань набрал их от души.
При виде сочных фруктов глаза Чэнь Чуяна вспыхнули, во рту мгновенно скопилась слюна. Заметив это, Лю Цюньфэн немедленно отобрал полкорзины и отправился к колодцу промыть их в чистой воде. Матушка Лю, однако, строго напутствовала: много не давать, кабы не расстроился живот перед самыми родами.
Слив Цзиань притащил с избытком, а в августе подобное лакомство — редкая драгоценность. Матушка Лю отложила лукошко для семьи Старшей тётушки, а ещё немного повелела отнести в дом Линей: гэер Линь отдавал немало сил лавке Чуяна, и хотя тот исправно платил ему жалование и долю от прибыли, выразить искреннюю признательность за труды считалось добрым тоном.
Чэнь Чуян лакомился сливами, невольно бросая взгляды на брата, а затем увлёк Цзианя в его горницу. Ему терпелось узнать: не изменилось ли что в деле с Сюэхуа? Если та история заглохла, следовало попросить Вторую тётушку поискать брату достойную невесту.
— А-Чу, — улыбнулся Чэнь Цзиань в ответ на расспросы.
Чуяну хватило этого тёплого взгляда, чтобы всё понять: дело не кончено, надежда ещё теплится, иначе брат не выглядел бы столь умиротворённым.
И он не ошибся. Цзиань не стал таиться и выложил всё как есть.
Оказывается, после того как сговору не суждено было сбыться, родня Сюэхуа принялась искать ей другого жениха. Просватали несколько семейств — да всё без толку. Наконец в дом явились свахи от семьи Лю, предложив всего пять лянов выкупа. Отец Сюэхуа в гневе выставил их за порог, громогласно заявив, что скорее отдаст дочь за свинью или собаку, чем позволит переступить порог дома Лю.
Семья Лю, пользуясь тем, что девица оказалась в сомнительном положении и никто за неё не заступался, намеревалась сбить цену. Отказ их не смутил: их отпрыск всё равно сидел в тюрьме, а пока он отбывает срок, девка перерастёт свадебный возраст и деваться ей будет некуда — приползёт сама, кабы не остаться вековухой.
Пока сговоры Сюэхуа рушились, Жена старшего кузена пыталась сосватать Цзианю иных девиц, но парень отнекивался. Слова, сказанные Сюэхуа при расставании, казались ему странными. Ему не верилось, будто она приняла тот удар на себя ради него, однако совесть не позволяла рубить с плеча, и он решил подождать.
И ожидания оправдались. Сюэхуа тайком разыскала его и открыла всю правду.
— Она сказала, что родные, видать, продадут её в уездное торговое подворье. Просила, чтобы я пришёл туда и выкупил её. Так и денег потрачу меньше, и она навсегда порвёт с этой семейкой.
— Брат, ты согласился?
— Согласился. Да только сам я такое дело не проверну, придётся просить Второго дядю.
Цзиань понимал: просто сидеть и ждать на невольничьем рынке бессмысленно. Тут требовались связи Второго дяди Лю в уездном городе.
— Как только родня решит её продать, Второй дядя выкупит её для меня, и дело с концом.
— Ладно! Но давай отложим этот разговор до завтра. Вечером я посоветуюсь с Цюньфэном, может, он придумает, как обойтись без лишней огласки. Чем меньше людей знает, что Сюэхуа выкуплена из подворья, тем лучше — иначе в деревне на неё станут смотреть с презрением.
— Хорошо, пусть Цюньфэн рассудит.
Вечером Чуян пересказал весь разговор супругу. Теперь и Цюньфэн, и Чуян поняли, почему поведение девушки раньше казалось им загадочным.
— То-то я дивился! — усмехнулся Лю Цюньфэн. — Девка-то не промах, не стала бы из-за сотни лянов упускать верную выгоду. Выходит, она о кошельке твоего брата пеклась! Сообразительная малая, знатно повернула дело в свою пользу.
— Да разве за таких родичей станешь душой болеть?! — с горечью отозвался Чэнь Чуян. — Отец да брат только и знавали, что колотить её, а мать потакала им во всём. Ни одного путного человека в той семье нет! Брат к ней с открытой душой, вот она к нему и прикипела.
Гнев Чуяна быстро сменился облегчением: если задумка удастся, Сюэхуа вырвется из тиранских лап, а Цзиань избавится от дурной родни со стороны жены — прямая выгода для обоих.
Размышляя о дурной родне, Чуян невольно вспомнил своего старшего брата. Он-то полагал, что едва тот прознает о его благополучной жизни в доме Лю, тут же явится попрошайничать. Однако Старший брат с женушкой не показывались, точно провалились сквозь землю.
Чуян радовался их отсутствию, даже не подозревая, что причиной тому была вовсе не скромность, а лютая слава Лю Цюньфэна — супружеская пара до смерти боялась быть избитой до полусмерти и не дерзала соваться к его порогу.
После июльского Праздника призраков Сюй Хэйва спустился с гор: возобновились занятия в сельской школе.
Пролетел июль, подступил Праздник середины осени. Рано утром Цюньфэн и Цзиань отправились в городок — запастись яствами к праздничному столу. Заодно Лю Цюньфэн намеревался наведаться на амбарные склады, чтобы навестить работников и привезти им угощение.
С августа начиналась уборочная страда: на склонах созревали гречиха и бобы, а месяца через два подспевал второй урожай картофеля. На складах закипала нескончаемая работа, и хозяину следовало поддержать тружеников.
Второй дядя со своим семейством тоже собирался к ним на празднование. Цюньфэн припас пару кувшинов сливянки, до которой были охочи Вторая тётушка и Лю Чуньфэн.
Возвращаясь, у самого въезда в деревню они столкнулись с Чжан Дунпином, спешившим в городок за Линь Хуанем. В такой день каждый очаг ждал своих домочадцев к семейной трапезе; Чуян ещё накануне велел Линь Хуаню закрыть лавку пораньше, вот Дунпин и поспешил навстречу супругу.
Дома вовсю пекли праздничные пряники-юэбины — две партии уже успели вынуть из паровых чанов.
Служанка Юньнянь прежде прислуживала в богатом поместье и ведала толк в кулинарном искусстве. С тех пор как её выкупили, стол семьи Лю заметно преобразился, пополнившись изысканными кушаньями, и выпечка пряников тоже легла на её плечи.
Без резных форм тут было не обойтись, но Юньнянь приготовила всё заранее. Начинок настряпала на любой вкус, исключительно сладких. Самой любимой у Чэнь Чуяна и Лю Чуньфэна оказалась паста из красной фасоли.
Благодаря мастерству Юньнянь, традиционным угощениям Матушки Лю и привезённым из города деликатесам праздничный стол едва вмещал расставленные яства.
Когда Юньнянь только появилась в доме, Матушка Лю приглашала её за общий стол, однако служанка наотрез отказалась, ссылаясь на порядок и заведённые правила. Переспорить её не удалось, а заставлять человека доедать обноски хозяевам не позволяла совесть, поэтому отныне семья обедала в главной горнице, а Юньнянь накрывали на небольшом столике в кухоньке.
Привыкшая к суровым нравам знатных господ, Юньнянь поначалу ждала лишних невзгод, но со временем поняла, какая удача ей выпала: новые хозяева отличались кротостью и добротой, ничем не обижая служанку. Нынешняя её жизнь казалась ей поистине райской.
Едва домочадцы уселись за стол, Матушка Лю налила каждому по чарке; даже Чуяну досталась порция, правда, сладкого рисового вина. Чуян любил этот напиток: душистый, с лёгким хмельным душком и совсем без жгучей горечи — он запросто мог одолеть пару пиал.
— Чуньфэн тоже пьёт сливянку... — глядя на чашу Чуньфэна, Чуян судорожно сглотнул.
Заметив его лакомый взгляд, Лю Цюньфэн поторопился успокоить супруга:
— Сливянка, какой бы сладостной ни казалась, всё ж таки хмельное. Вот родишь, отлежишь положенный месяц — я тебе сам налью. Жаль, в тот раз в губернском городе винограда не сыскалось, но в сентябре съезжу снова. Накуплю побольше: и так поешь, и кувшинчик винца заведём.
Услышав, что в сентябре Цюньфэн опять отправится за покупками и привезёт виноград, Чуян просиял, и рисовое вино показалось ему ещё более сладостным.
Праздничная трапеза затянулась: за разговорами да угощением провели добрых два часа.
В Праздник середины осени принято не только пировать днём, но и любоваться луной с наступлением темноты. В эту ночь небосвод казался невероятно высоким и прозрачным: вопреки ночной поре, белые облака сохраняли свой естественный цвет, а обычно туманный лунный свет лился настолько ярко, что вокруг становилось светло как днём.
Семья расположилась в ухоженном дворе. Столы ломились от угощений: подле обязательных юэбинов возвышались горки свежих грецких орехов, осенних груш из погреба и даже запоздалых горных персиков.
Чуян и прежде был охоч до всякой ягоды да плодов, а уж понеся плод — и подавно. Пока он уплетал сочные персики, Матушка Лю без устали твердила, чтобы он не злоупотреблял сукровичной, стылой пищей. Цюньфэн покорно кивал матушке, не переставая срезать кожицу с плодов для супруга. Угостив его парой персиков, он принялся раскалывать и очищать ядра грецких орехов.
Второй дядя, глядя на то, как племянник вьётся вокруг супруга, перевёл взгляд на внушительный живот Чуяна и поинтересовался:
— Ты вроде в начале месяца собирался за повитухой? По мне, так лучше выписать её заранее, чтобы душа была спокойна.
— Не извольте беспокоиться, Второй дядя, — ответил Лю Цюньфэн. — Завтра же съезжу за ней. Просто хотелось дать человеку отпраздновать в кругу родни.
Встречать такой день полагалось с близкими. Юньнянь — дело иное, у неё дома не осталось, а вот обоих дворовых сторожей Цюньфэн распустил по домам заблаговременно, объявив выходной.
Чэнь Чуян в эти дни жил припеваючи: знай себе ешь да спи. Разговоры родных долетали до его ушей, но не задерживались в памяти — все его мысли занимали очищенные орехи.
— До чего ж ядрёные, чем дольше жуёшь, тем слаще! — радовался он. Свежие, влажные орехи не горчили, в отличие от сушёных, и таяли во рту.
Орехи — не персики, от них худа не будет, так что Матушка Лю, видя, с каким аппетитом невестка поедает ядрышки, сама взялась помогать сыну очищать их. Чуяну оставалось лишь отправлять лакомство в рот.
Чэнь Цзиань и раньше ведал, что младшему брату живётся у Лю в сытости и тепле, но, вновь видя своими глазами заботу Цюньфэна и его матери, не смог сдержать вздоха облегчения. Горькие годы его брата наконец-то остались позади.