В тот день народу в доме собралось столько, что за большим квадратным столом в парадной зале все поместиться никак не могли. Матушке Лю пришлось вытащить во двор ещё три стола — в зале места уже не оставалось.
Хоть и стояла глубокая зима, блюда подавали горячие да сытные, а за столами теснилась шумная родня, так что холод никого не донимал, и обедать на свежем воздухе было одно удовольствие.
Когда усаживались, Чэнь Чуян не захотел идти за стол в зале. Он успел заметить, что среди родни встречаются люди не с самым кротким нравом — кое-кто любил пустить ядовитое словечко. А за главным столом восседали одни старшие: скажи они что-нибудь неприятное, ему, как младшему, и ответить бы не позволили. Поэтому Чуян подхватил Лю Чуньфэна с Линь Хуанем и увёл их на кухню. Там они устроились за маленьким столиком вместе с матушкой Лю и старшей тётушкой.
— Старшая сестрица, да что же ты за стол не идёшь? — удивлялась матушка Лю, хлопоча у печи. — Весь день на ногах проразорялась, а теперь на кухне ютиться будешь?
Старшей тётушке эта теснота была нипочём. Она с улыбкой хлопнула ладонью по столешнице и отмахнулась:
— А это по-твоему что, не стол? Да и кушанья те же самые. У нас тут даже на одно блюдо больше!
Побегов бамбука Чуян накопал немало, но для экого множества гостей их всё равно не хватило бы — каждому досталось бы едва по разочку палочками ткнуть. Старшая тётушка не стала переводить продукт попусту, очистила всего два стебля, обдала кипятком да поджарила с сочной свининой. Как раз получилась одна тарелка — аккурат для их кухонного стола.
Матушка Лю против этого ничего не имела. Когда носили блюда, Чуян, помогая ей, шепнул на ушко, что сочный бамбук достанется только им, а завтра он обязательно потушит для неё отдельную порцию.
— Ну и ладно, — вздохнула матушка Лю. — Зато ребятам здесь спокойнее будет.
На кухне собрались трое гэеров. Чуян-то ладно — он уже замужем и к тому же хозяин в этом доме, ему чужие языки не страшны. А вот остальным двоим от деревенских кумушек могло и достаться. Подальше от судачливых баб — оно всегда надёжнее.
Как говорится в старой пословице, в зимнее солнцестояние день расти начинает, а в летнее — убывать. После зимнего солнцестояния дни становятся всё длиннее. Нынче дело шло к двенадцатому месяцу, и темнело только к исходу часа Собаки. Затянувшееся застолье окончилось, но многие гости ещё долго не расходились. Когда старшая тётушка со своими собралась домой, на часах стоял уже почти час Свиньи.
Задержались они дольше всех. Чжан Дунпин пришёл лишь к шапочному разбору, когда стемнело. Матушка оставила ему ужина, и, поев, всё их семейство уселось у жаровни погреться. Воспользовавшись случаем, Чуян как бы невзначай завёл речь о женитьбе Дунпина. Стоило старшей тётушке упомянуть семью Линь, как Дунпин, не проронив ни единого лишнего слова, коротко и твёрдо отрезал: «Очень хорошо».
От этих трёх слов у Чуяна на душе посветлело. Теперь он с чистой совестью мог обрадовать Линь Хуаня, когда они завтра отправятся в город.
Ещё накануне Чуян обмолвился, что собирается на ярмарку, Линь-гэер тут же изъявил желание примкнуть, да и Лю Чуньфэн не остался в стороне. Так трое гэеров и условились прошвырнуться по торговым рядам.
Вечером Лю Цюньфэн, узнав об их затее, велел Чуяну прихватить с собой Хэйва. Но наутро мальчишка, прознавший, что старший брат остаётся дома и отпускает его одного с младшим гэером, решительно пошёл в отказ:
— Не пойду!
— Ну раз так, выведи Сяобая погулять, — нашёлся Чуян. — Свози его к арыку, пусть пощиплет свежей сочной травы.
Конька Чуяна после долгих раздумий всё-таки нарекли Сяобаем — Белышом. Хоть шерсть у него по большей части оставалась чёрной, Чуян рассудил: имеется ведь на лбу светлая подпалина? Маленькое белое пятнышко — значит, Белыш, самое то имя!
Пасти коня для Хэйва было делом привычным и любимым. Идея пробежаться с жеребчиком его дух подбодрила, и он тут же радостно закивал. Чуян, видя его довольную физиономию, с улыбкой погрозил пальцем:
— Смотри у меня, про грамоту не забывай! Не вздумай весь день только дурака валять!
— Ну-у... — протянул мальчишка уже без прежнего задора.
Цюньфэн, наблюдавший за ними со стороны, хмыкнул и заступился за младшего:
— Наш Хэйва в чиновники на государственных экзаменах не метит. Он и так молоток: и иероглифы знает, и на счётах щёлкает будь здоров. Освоит ещё немного грамоты — в городе хоть сейчас в лавку бухгалтером устроится. Не наседай на парня, дай ему побеситься.
Эти слова попали Хэйва прямо в самое сердце. Довольно хмыкнув, паренёк помчался на конюшню выводить Белыша.
Едва Хэйва скрылся за воротами, Цюньфэн направился к дому второго дяди — спросить, не поедет ли тот с молодёжью. У самого Цюньфэна на сегодня выпала куча дел, составить компанию он не мог.
Второй дядя — Лю Шицин — услышал от сына про поездку ещё вчера вечером. Узнав, что Цюньфэн остаётся, он сразу согласился поехать: всё равно требовалось прикупить кое-какого добра в лавках.
Добравшись до городка, Второй дядя не стал таскаться с молодёжью по лавкам, а отправился к своему приятелю в торговую лавку. Чуян, узнав, что дядя освободился, попросил его заглянуть на мясной рынок и заказать хорошего голубя: на обратном пути они заберут птицу и расплатятся.
Дядя кивнул и велел им, как только закончат с покупками, приходить к лавке его знакомого.
Лю Чуньфэн только того и ждал! Едва отцовская опека спала, он подхватил спутников под руки и увлёк за собой. Старик, глядя вслед уплетающей во весь опор троице, только вздохнул: «Вот ведь негодник, собственный отец ему уже в обузу!»
Линь Хуань всю дорогу бредил новыми лентами для волос. Едва вырвавшись на свободу, он увлёк друзей на Главную улицу.
Сам Хуаньхуань привык носить либо простые шнурки собственного плетения, либо дешёвые тесьмы из мелочной лавки. Ему казалось, что роскошная лента, украшавшая причёску молодого хозяина Лю, должна продаваться в богатом заведении, иначе он бы её давно приметил.
В обычные дни на Главной улице не так людно, как на базаре — народ стекается сюда лишь по праздникам, когда крестьяне из дальних деревень заполняют лавки в поисках новогодних товаров.
Троица переступила порог пышно украшенной лавки украшений. Убранство не обмануло ожиданий: у Линь Хуаня глаза разбежались, он не знал, за что хвататься.
Чуян покупать ничего не собирался и просто разглядывал диковины. Линь Хуань долго выбирал и наконец остановился на одной вещице. Чуян думал, они уже собираются на выход, как вдруг звонкий, испуганный вскрик Линь-гэера заставил его отвлечься от разглядывания строгой чёрной тесьмы.
— Сколько?! Да вы что тут, сомнением тронулись, среди бела дня людей грабить?!
Хуаньхуань рассчитывал, что за простую ленту с него сдерут ну от силы медяков шесть или восемь — сам-то он покупал по медяку за две штуки! А здесь заломили целых тридцать шесть монеток!
— Не надо мне ничего! — замахал он руками.
Гэер гневно смерил взглядом приказчика, на лице которого красовалась откровенная брезгливость. Заметив, что тот ещё и пробормотал что-то себе под нос, явно обзываясь, Линь Хуань вспыхнул и бросился к выходу.
Чуян поспешил за ним — успокаивать. А Лю Чуньфэн, немного помешкав, достал кошелёк, отсчитал деньги, забрал небесно-голубую ленту и выскочил следом.
Пока Хуаньхуань заглядывался на эту ленточку — вылитая как у Чуньфэна, только нежно-голубая, — Чуньфэн расплатился быстро и без лишних слов. Он думал обрадовать приятеля, но тот подарка не принял:
— Не возьму! Ты же свои кровные спустил на эту дрянь! Если тебе нужна узорчатая лента, я сам тебе сплету, а за эту переплачивать не смей! Пошли вернём!
Линь Хуань выхватил свёрток из рук Чуньфэна и решительным шагом направился обратно в лавку. Чуньфэну с Чуяном ничего не оставалось, как поспешить за ним.
Лю Чуньфэн всю дорогу ломал голову, как выпросить возврат — дело-то неловкое. Но едва они переступили порог, Линь Хуань просто сунул свёрток приказчику прямо в руки:
— Только что купили, не нужно оно нам. Возвращай деньги!
Голос у гэера звучал громко, уверенно, без тени смущения. Чуньфэн посмотрел на него и подумал, что дело, оказывается, совсем не такое сложное, как казалось.
Приказчик, углядев прежнего щедрого покупателя, сперва расплылся в улыбке, но не успел и слова молвить, как Чуньфэн спокойно произнёс:
— Извините, отмените покупку. Я брал ему в подарок, а ему не понравилось. Зачем добру пропадать?
Приказчику отдавать выручку ну никак не хотелось. Он упёрся рогом: мол, товар продан, возврату не подлежит! Чуньфэн замялся от такого напора, но Линь Хуань отступать не собирался:
— Ах, не вернёшь?! Тогда я сяду на пороге и буду каждому покупателю кричать, что у вас тут разбойничий притон и залежалый товар!
— Ты, тварь, жить надоело?! — прошипел приказчик, сжимая кулак. Говорил он вполголоса, чтобы не привлечь внимания чинных посетителей, надеясь запугать деревенского парня.
Да где там! Линь Хуань не только не испугался, а завопил на всю лавку:
— Вы только послушайте! Он мне ещё и расправой угрожает!
Сварка привлекала внимание посетителей. Как раз в этот момент в заведение вернулся управляющий лавки.
— Негодяй! Ты как с покупателями разговариваешь?! — Управляющий мигом разобрался в сути дела, отчитал приказчика, забрал у того ленту, глянул на неё и без лишних слов отсчитал тридцать медяков, с поклоном протянув их Линь Хуаню.
Приказчик при виде хозяина стоял ни жив ни мёртв. А Линь Хуань, приняв деньги, принялся тщательно их пересчитывать прямо на глазах у всех, а пересчитав, радостно повернулся к Чуньфэну:
— Чуньфэн, ну ты даёшь! Сбросил-таки шесть монеток! Правда, тридцать — всё равно безумные деньги...
Управляющий, услышав это, обомлел. Приказчик рядом побледнел до синевы и задрожал крупной дрожью, а лицо управляющего сделалось темнее печной сажи.
Хозяин лавки всё понял мгновенно. Он метнулся к кассе, достал ещё шесть медяков и с подобострастной улыбкой сунул их в руки Линь Хуаню. Лю Чуньфэн сообразил быстрее всех: метнув быстрый взгляд на ни живого ни мёртвого приказчика, он увлёк друзей прочь из лавки.
На улице Линь Хуань всё не мог взять в толк:
— Так этот проходимец тридцать монеток в кассу клал, а шесть себе в карман прятал?! Неужто не боялся, что прогонят?
— В том-то и дело, — кивнул Чуньфэн.
Линь Хуань со вздохом пояснил, почему не мог принять подарок: принеси он домой такую дорогую вещь, матушка изругала бы его за транжирство, а если узнала бы, что подарили — заставила бы отдариваться чем-то равноценным, а у него таких денег нет.
Чуян слушал их и думал: вот почему Цюньфэн так стремится выучить Хэйва да отправить его в город. Каким бы огромным ни было хозяйство на горе, доверить его посторонним людям без глаз да глаз — чистая глупость.
Раздумья Чуяна прервал Линь Хуань, уставившийся на лоток бродячего торговца.
— «Пирожное Облачные пластинки»! — ахнул он. — До чего же вкусные! Давайте купим немножко!
Это пирожное делалось из тончайшей рисовой муки по сложной технологии и стоило недешево — дороже простых сахарных пышек. В деревне его покупали разве что после богатого урожая да на Новый год.
Лю Чуньфэн щедро выложил двадцатимедновый монетный столбик и взял целый свёрток:
— На троих как раз хватит! Берите, не стесняйтесь!
Каждый кусочек был длиной с пару дюймов, но состоял из десятка тончайших, спрессованных слоёв. Можно было кусать целиком, а можно расслаивать пальцами — сладость и тающий во рту аромат не передать словами.
Зимний ветерок уже не казался таким колючим. Линь Хуань, доев свой кусок, облизал пальцы, а Чуньфэн уже сунул ему второй:
— Ешь, не бойся! Это же не лента — матушка в твоём животе ничего не увидит!
— Хе-хе, точно!
Хуаньхуань с радостью принял угощение. А вот Чуян, уплетая мягкую, нежную сладость, которая буквально таяла на языке и не липла к зубам, вдруг досадно вздохнул: «Эх, надо было и матушке с бабушкой кулёчек взять...»
Впрочем, огорчение быстро улетучилось, когда они пришли на базар и уселись у лавки с доухуа — нежным соевым творогом.
Для доухуа и зубов не надо: глотнул — и оно само скользнуло в горло. После сладостей горячий творог отогрел и горло, и живот. Сладкий — шелковистый, солёный — пряный да ароматный. Съели по две пиалы каждый, а расплатился Линь Хуань — за утреннее угощение.
Забрав у торговца заказанного голубя и встретив второго дядю, они набрели на пекарню, откуда нёсся восхитительный скворчащий звук и дух свежей выпечки.
Чуян подошёл к жаровне:
— Хозяин, мне десяток лепёшек гокуэй — пять сладких, пять солёных.
Линь Хуань испугался:
— Чуян, да мы же лопнем!
— Это домой, — засмеялся Чуян. — Нам по одной, а остальные родным унесу.
Лепёшки шли по три медяка за штуку. Линь Хуань, чувствуя себя в долгу, пообещал:
— Я вам обоим по ленте сплету! Вы столько денег на меня потратили!
Чуян, помня о ладах между Линь Хуанем и его двоюродным братом Чжан Дунпином, решил его подразнить:
— Ты ведь мне скоро младшим братцем приходиться будешь. Ещё раз станешь монетки считать — я обижусь! Ну-ка, назови меня старшим братом!
Линь Хуань от неожиданности вспыхнул до корней волос, наклонился к самому уху Чуяна и едва слышно прошептал:
— Старший брат...
— Ха-ха-ха! Ой, молодец! — Чуян расхохотался от души, а Линь Хуань залился краской до самого затылка. Лю Чуньфэн, только сейчас сообразивший, в чём соль, тоже присоединился к веселью.
Пока молодёжь гуляла по городу, Лю Цюньфэн дома переделал кучу дел.
Урожай батата в этом году вырос знатный, клубни уже не помещались под навесом. Он решил вычистить погреб и сбить возле дома новый сарай, чтобы не загромождать двор.
Затем Цюньфэн проведал старшую тётушку — посмотреть, как подвигается работа над мебелью для Чэнь Цзианя. Потолковав с дядей, он отправился на стройплощадку.
На месте пустыря уже вырисовывался крепкий фундамент. С деньгами семьи Лю, готовым кирпичом с городского завода и хорошими каменщиками дом будет готов ещё до наступления Нового года.