На этот раз не только Жена старшего кузена, но даже отец Сюэхуа опешил, невольно уставившись на Сюй Муся.
Впрочем, остолбенел не один лишь глава семейства: и Чэнь Цзиань, и сама Сюэхуа замерли от изумления. Никто не ожидал от Муся подобной дерзости.
Cотня лянов! Как только у него язык повернулся?!
Муся, разумеется, смелости было не занимать. Будь Чэнь Цзиань обычным бедняком, о таком и помышлять не пришлось бы. Но кто такой Цзиань? Родной брат младшего гэера Лю! А кто этот гэер? Зеница ока хозяина Лю, редкая драгоценность, да ещё и носит под сердцем дитя рода Лю!
Муся прекрасно понимал, что у самого Чэнь Цзианя сотни лянов нет. Зато у семьи Лю они водятся! И для них подобная сумма — сущие пустяки. Отрезанный ломоть, выданная замуж дочь — что она, что старший брат, одинаковые неблагодарные волки. Выйдет замуж — про родню и не вспомнит. Это же последний шанс урвать куш!
Муся давно раскусил этого Чэнь Цзианя: тот без памяти влюблён в его сестру, только взгляните, с какой болью он смотрит на избитую Сюэхуа! Сам он сотню лянов не наскребёт, но пойдёт кланяться и просить заступничества. Поразмыслив, Муся решил, что затребовал не так уж и много. Да и куда семья Лю денется — выложит медяки как миленькие! В противном случае они просто забьют Сюэхуа насмерть.
Отец и мать Сюэхуа поначалу подумали, что сын лишился ума, но, увидев, что Чэнь Цзиань даже не попытался возразить, воспрянули духом. Отец семейства мгновенно досчитал в уме до всего, до чего додумался Муся.
— За сотню лянов серебра отдаю тебе дочь. Отныне живая она или мёртвая — твоя забота, наш дом к ней больше никакого отношения не имеет.
— Да вы совсем из ума выжили?! Это же чистой воды грабёж! — Жена старшего кузена распалилась пуще самого Чэнь Цзианя и набросилась на родителей девушки с бранью.
Цзиань же, не уронив ни слова, угрюмо подсчитывал в уме расходы.
Он прикидывал, сколько лет ему придётся пахать, чтобы вернуть этот долг.
Пока Чэнь Цзиань сокрушённо хмурил брови, Сюэхуа вдруг поднялась с земли.
— Не выйду я! Кому надо, тот пусть за него и идёт!
Девушка кулаком утёрла сухие глаза — ни слезинки на щеках — и ткнула пальцем прямо в Цзианя:
— Я-то думала, с тобой жизнь будет в достатке! А у тебя что на горе, что под горой избушки на чужие медяки срублены! Ты и так по уши в долгах, а теперь ещё сотню лянов повесишь? И мне предлагаешь всю жизнь вместе с тобой нищету хлебать да долги выплачивать?! Не хочу я нищать в родительском доме, а потом ещё и в чужом! Убирайся, Чэнь! Коли денег нет, заче́м сватов засылаешь? Набрал долгов, чтобы жениться, — тоже мне, богач выискался! Не собираюсь я спину гнуть ради твоих долгов!
— Сюэхуа, что ты такое несёшь?!
— Что слышали! Я цеплялась за него только ради сытой жизни, а не ради того, чтобы вместе нужду терпеть! Сколько он в месяц получает? Да он за десять лет с сотней лянов не рассчитается! Не нужна мне такая доля! А если насильно замуж потащите — убью себя! Лучше сдохнуть, чем в нищете гнить!
Эти слова Сюэхуа вдребезги разбили надежды её родичей.
Вся их семья прекрасно знала: самый высокий выкуп за девушку из бедняков — от силы десять лянов. На сотню они замахнулись только из-за родства с семьёй Лю да надеясь на давнюю любовь парня к Сюэхуа.
Но раз сама девка заговорила в таком ключе, Чэнь Цзиань не дурак, чтобы оставаться в дураках и выкладывать целое состояние.
Жена старшего кузена увлекла Чэнь Цзианя за собой, не переставая сочно и размашисто ругаться всю дорогу. Дверь дома Сюэхуа захлопнулась. Отец схватил гибкую виноградную лозу, а Муся сжал в кулаке бамбуковый корень.
Сюэхуа забилась в угол к самой стене, обхватив несущую балку:
— Только троньте меня ещё хоть раз! Я башку себе размозжу, и вы вообще ни гроша не получите!
— Дрянь!
— Негодная девка!
Отец Сюэхуа действительно не решился снова её бить. Вовсе не из-за угроз — просто девчонка и так была полуживая. Добьёт — останется ни с чем, ни единого медяка не выручит.
Но если нельзя выместить злость на дочери, всегда есть жёнка!
Он шагнул к матери Сюэхуа и наотмашь влепил ей две звонкие пощёчины:
— Паршивая баба! Вот как ты дочь воспитала?! Забью тебя сегодня насмерть, дрянь!
Матушка Сюэхуа, заходясь в плаче, подползла к дочери, вцепилась в её рукав:
— Сюэхуа, скажи им, что ты всё наврала! Пойди к нему, вымоли прощение, пусть снова сватов зашлёт! Не надо нам сотни лянов, хватит пятидесяти... Пятидесяти хватит!
— Тьфу!
Сюэхуа сочно харкнула кровью прямо в лицо собственной матери.
От этого поступка вся семья застыла в немом шоке.
— Сюэхуа... я же твоя мать... — Проведя ладонью по лицу, женщина с диким изумлением воззрилась на дочь. — Ты что, совсем с ума сошла от побоев? Мать родную не узнаёшь?
— Нет, теперь-то я вас всех наконец разглядела, — выпрямилась Сюэхуа и размашисто влепила матери звонкую пощёчину. — Пятьдесят лянов?! Кто я такая, по-твоему, чтобы за меня такие деньги просить?! Готова мою жизнь сломать ради своего сыночка... Теперь-то я вижу, кто ты такая!
— Сюэхуа?! — Мать, опешив, закрыла щеку ладонью.
Отец и брат тоже застыли, не веря своим глазам. Они-то думали, что девка спятила — раньше-то она всегда заступалась за мать.
— Чего вылупились? Нравится, когда тебя бьют и помыкают? Отец тебя десятки лет колотит, брат — несколько лет, ты же от этого без ума! Вот и за меня получай! — Сюэхуа рявкнула на мать, а затем перевела ледяной взгляд на мужчин. — Вы либо прикончите меня прямо сейчас, либо не лезьте, когда я эту старую каргу учу жизни!
Отцу Сюэхуа на эти бабские разборки было плевать. Он лишь хмыкнул, глядя на жену:
— Она баба в моём доме, а баб и полагается бить. Хочешь колотить — колоти, всё равно не забьёшь.
Его волновало совсем другое. Повернувшись к сыну, отец смерил его тяжелым, укоризненным взглядом:
— И всё из-за тебя, дурака! С чего ты взял, что эта девка стоит сотню лянов? Чэнь Цзиань же не круглый идиот! Сегодня та семейка на эмоциях, так что иди-ка ты завтра к нему по-тихому. Скажи, пусть снова присылает сватов. Назовёшь... ну, хотя бы двадцать лянов. Минимальный выкуп — двадцать лянов серебра. Мелкий выкуп — не беда, он всё равно на горе работает, мы с него ещё своё вытянем.
— Понял, атя.
* * *
Жена старшего кузена увлекла Чэнь Цзианя за собой, до самого дома Лю Цюньфэна не переводя духа от брани.
— Сумасшедшие! Вся семейка из ума выжила!
Нынче она кляла всех подряд: и ненасытного Сюй Муся, и глупую, недальновидную Сюэхуа.
Сотня лянов — сумма огромная, слов нет. Но ведь Чэнь Цзиань зарабатывает больше тридцати лянов в год! Пусть у него есть долги, так ведь не чужим людям должен, потихоньку бы и рассчитался. А эта девка наговорила таких злых, ранящих слов, что теперь дело вряд ли пойдёт на лад.
Лю Цюньфэн, Чэнь Чуян и Матушка Лю молча выслушали её причитания. Никто из них не ожидал от родни Сюэхуа подобной низости.
Чэнь Чуян с тревогой взглянул на второго брата. Чэнь Цзиань сидел молча, словно из него вынули душу: ни движения, ни единой эмоции на лице.
Чуяну реакция Сюэхуа показалась странной, но разгадать её замысел он пока не мог, потому лишь попытался утешить брата:
— Брат, не принимай близко к сердцу. На свете полно хороших девушек. Видно, не судьба вам быть вместе с Сюэхуа, не убивайся так.
— Верно говоришь, сынок, — поддержала его Матушка Лю. — Судьба — штука тонкая, насильно счастья не построишь.
Лишь после слов старшей Чэнь Цзиань слегка ожил. Он качнул головой, показывая, что с ним всё в порядке:
— Вы правы. Судьбу не умолишь.
Чэнь Цзиань знал, что Сюэхуа симпатизирует ему, знал и то, что она хочет вырваться из нищеты — и в этом её вины нет. Он ведь думал: даже если придётся занять ещё сотню лянов, он будет жилы рвать, но вернёт долг. А когда раскидается с бумагами, они станут жить в достатке... Но она, видно, не захотела ждать.
Цзиань понимал, как натерпелась Сюэхуа за свою жизнь, и не винил её за желание устроиться получше. Но на душе всё равно остался горький осадок. А ведь он уже всё рассчитал: самое позднее к следующему году они сыграли бы свадьбу.
История Цзианя и Сюэхуа вызывала у всех лишь сочувствие, а саму девушку считали глупой и взбалмошной. И только Лю Цюньфэн, насупившись, думал иначе.
«Эта девчонка вовсе не выглядит дурой. Тут кроется что-то ещё, — размышлял Цюньфэн. — Второй брат, ты пока не спеши ставить точку. Может, она просто не захотела, чтобы ты влезал в кабалу ради выкупа?»
— Я понимаю, — тихо отозвался Чэнь Цзиань.
Он действительно понимал, но не догадывался об ином: Сюэхуа считала, что не стоит сотни лянов. Она боялась, что Цзиань откажется выкупать её за такие деньги, но ещё больше боялась, что он согласится — и из-за неё на всю жизнь останется нищим должником.
* * *
Отец Сюэхуа велел Муся наведаться к Цзианю на следующий день, но тот не вытерпел и припёрся в тот же вечер. Впрочем, не успел он промолвить и пары слов, как его выставили вон. Глядя на угрюмого Чэнь Цзианя, Муся понял: дело дрянь, его дурёха-сестра испортила всё окончательно.
В ту ночь Чэнь Цзиань не стал слушать бредни Муся, зато во дворе нашел кучу вещей. Кто-то перебросил через ограду всё то, что он когда-то дарил Сюэхуа.
В последующие дни Сюэхуа словно растворилась в воздухе. Раньше Чэнь Чуян то и дело сталкивался с ней в самых разных местах, но за полмесяца не видел даже её тени.
Время пролетело незаметно, подкралось начало шестого месяца, и семье пора было возвращаться домой.
* * *
В день, когда семья Лю спускалась с горы, им навстречу попались чиновники и крестьяне, отбывающие государственную повинность — они везли сырой лак в уездное управление.
Местный чиновник оказался хитроумным малым: вместо того чтобы созывать людей на отработки кучей осенью да зимой, он отправлял их в горы частями, экономя уйму сил и средств.
Лак с деревьев нельзя соскабливать круглый год — лучшее время с апреля по август. Сейчас в горах кипела работа, и обозы с сырым лаком тянулись под гору почти ежедневно.
Сбор лака, как и каменное или плотницкое дело — работа тонкая, не каждому доверишь. Когда казна взялась за производство лака, знающие ремесленники стали получать отличные деньги, ведь умельцев было наперечёт.
Оба дяди Лю Цюньфэна умели подсекать лаковые деревья и сейчас работали в горах, принося домой по несколько лянов серебра в месяц.
Обычным подданным империи Янь запрещалось самостоятельно производить лак — это была монополия государства. Сырьё везли вниз, смешивали с добавками и получали готовую краску, которую затем продавали народу. А поскольку для обработки требуются и другие материалы, плоды масличного дерева с горы тоже взлетели в цене.
Осенью деревенские ребятишки с корзинами за плечами прочёсывали лесные чащи: наберёшь за день корзину таких плодов — вот тебе и пару десятков медяков, немалое подспорье для семьи.
* * *
Пока повозка неросторопно катилась по дороге, Лю Цюньфэн берег Чэнь Чуяна, который находился уже на седьмом месяце беременности. Выехали около полудня, а к деревне добрались лишь к часу Петуха [около 5–7 часов вечера]. Едва въехали в деревню, как тут же попали на свежее зрелище.
Возле дома семьи Чжоу творился настоящий радар. Соседи из семьи Цзянь, завидев повозку Лю Цюньфэна, сами охотно подскочили и выложили всю подноготную.
Оказывается, Рябой Чжоу с момента той стычки вообще не показывался на улице. Да что там на улице — из своей комнаты носа не высовывал!
Поначалу, пока он лежал в ранах, родители смиренно ухаживали за ним. Через полмесяца болячки затянулись, но парень так и остался валяться на кане, палец о палец не ударив.
Старики не желали смотреть, как сын превращается в калеку, и вытолкали его на улицу. Но кто же знал, что стоит Рябому Чжоу переступить порог — хоть днём, хоть ночью — его тут же жестоко избивали! Схватив колотушек три раза подряд, Рябой Чжоу наотрез отказался выходить.
Когда его выгоняли из дома, он твердил родителям: Лю Цюньфэн приходил и грозился настучать по шее, едва тот покажется на улице. Теперь, когда угроза воплотилась в жизнь, супруги Чжоу не дерзнули идти к Лю Цюньфэну, а помчались жаловаться к старосте. Так что не успели Цюньфэн и его домашние разгрузиться, как староста уже стоял на пороге.
Цель у старосты была простая — дать семье Чжоу хоть какую-то отдушину.
— Рябой Чжоу, конечно, тот ещё мерзавец, но уроку с него уже довольно.
Когда староста заглянул во двор, Лю Цюньфэн как раз осматривал пристройку у ворот. Второй дядя оказался расторопным: перед отъездом Цюньфэн попросил его срубить небольшую караульную у ворот и нанять сторожа, и всё уже было готово.
Притворив дверь пристройки, Лю Цюньфэн с улыбкой пригласил старосту в дом и кликнул Юньнянь, помогавшую Матушке Лю разбирать вещи, чтобы та принесла из сада свежих абрикосов.
В главной зале было прохладно. Усевшись, Цюньфэн спокойно ответил:
— Дядюшка, моё ли это дело? Рябой Чжоу в своё время полудеревни обкрадывал. С моей семьёй он рассчитался, а вот перед остальными должки остались. Захотели люди свести счета — как я им запрещу? К тому же меня в деревне почти два месяца не было.
Цюньфэн лукавил лишь наполовину. Когда он ходил пугать Рябого Чжоу, то действительно подговорил пару деревенских присмотреть за парнем и отчистить ему бока при случае — раза три было бы в самый раз.
Разумеется, он обратился к тем, кто и так терпеть не мог семейство Чжоу. Лю Цюньфэн даже хотел приплатить за услугу, но мужики наотрез отказались от денег — им дай только волю Рябого оттузить!
Видя такой настрой односельчан, Цюньфэн решил, что его хата с краю. Люди били Рябого не за его медяки, а по велению сердца и из личной вражды, так что он тут совершенно ни при чём.
Лю Цюньфэн не юлил, и староста, видя его честные глаза, ни капли не усомнился в его словах. Он лишь тяжело вздохнул, глядя в сторону дома Чжоу:
— Грехи, сплошные грехи... Сам кашу заварил, сам и расхлёбывай!
Больше старосте сказать было нечего, и, убедившись, что Цюньфэн непричастен, он собрался уходить. Хозяин тут же оставил его и вручил корзинку с абрикосами, которые принесла Юньнянь.
Когда староста ушёл, Лю Цюньфэн сам захватил лукошко и направился на задний двор. Чэнь Чуян поплёлся следом — ему хотелось проверить, остались ли ещё сливы на деревьях.
В начале шестого месяца ветки всё ещё гнулись под тяжестью плодов. Сливы созрели окончательно: сквозь тонкую кожицу просвечивала алая мякоть, обещавшая чистую сладость без единой кислинки.
Абрикосовое дерево в саду разрослось высокое и развесистое. Хотя плоды можно было сбить бамбуковым шестом, Цюньфэн не хотел мякоть бить и сам ловко взобрался на ствол.
Чэнь Чуян и Лю Чуньфэн с небольшими бамбуковыми палочками терпеливо выискивали среди листвы спелые сливы. Пока они наскребли несколько штучек, Лю Цюньфэн успел набрать пол-лукошка крупных абрикосов.
Пока молодёжь собирала фрукты в саду, в дом вернулись Второй дядя с женой. Выждав, когда в доме уляжется суета, они наконец смогли рассказать Матушке Лю новости из уезда.
— В конце прошлого месяца Госпожа Линь родила мальчика. Только дитя оказалось недоношенным и трёх дней не прожило... Помер младенец, — Вторая тётушка тяжко вздохнула. Хоть эта Линь и была дрянной бабой, но младенец-то не виноват! Видно, сам Господь заставил дитя расплачиваться за грехи родителей.
Тётушка всплеснула руками, на её лице отразилась злость. Вспомнив что-то, она с досадой хлопнула себя по колену и отвернулась:
— Какая черствость!
— Что ещё стряслось? — Матушка Лю подвинула скамейку ближе к родственнице.
Второму дяде пришлось самому продолжить разговор:
— На днях Линьцзы наведывался, он всё и рассказал. Откуда бы мы иначе узнали... Когда Линь рожала, дедушка Линьцзы от волнения чувств лишился. А как дитя не стало... от великой радости да великого горя старшего брата удар хватил. Линьцзы говорит, разбила его паралич-болезнь. Лежит пластом, ни рукой, ни ногой двинуть не может, ходит под себя...
— Как же так... — прошептала Матушка Лю.
Она никак не ожидала, что за какую-то пару месяцев там всё так перевернётся. Неужели на этом свете и впрямь есть высший суд?
Матушка Лю погрузилась в молчание, витая где-то далеко в своих мыслях. Вторая тётушка тем временем не унималась:
— Как вспомню, с каким спесивым видом этот Линьцзы заявился, так руки и чешутся ему пару пощёчин влепить!
— Что там такое? — Лю Цюньфэн ещё от порога услышал, как тётушка честит Линьцзы.
Решив, что семейка опять строит козни, он взглянул на Лю Чуньфэна, но тот лишь хлопал глазами:
— Я не в курсе.
Чуньфэн и вправду ничего не знал: когда Линьцзы приходил, его не было дома — убежал в городок к Линь-гэеру. А по возвращении родители не стали забивать ему голову взрослыми сплетнями.
Нынче стояла жара, во дворе сидеть было невыносимо, зато в главной зале царила приятная прохлада.
Когда вся семья уселась в комнате, Второй дядя повторил всё сказанное. Едва он закончил, Матушка Лю молча поднялась, ушла к себе и притворила дверь.
Чэнь Чуян порывался пойти за ней, чтобы утешить, но Цюньфэн удержал его за руку:
— Оставь её. Пусть побудет одна.
Лю Цюньфэн понимал: сколько бы матушка ни проклинала старого хрыча при расставании, они прожили бок о бок десятки лет. Узнав о его несчастье, она не могла остаться равнодушной.
Цюньфэн знал, что утешения тут бессильны, да и не искал нужных слов. Узнав, что старика разбила паралич-болезнь, он ощутил лишь злорадство. Попытайся он успокоить мать — они бы только поругались, так что лучше дать ей остыть.
— Не переживайте, ваша а-нянь просто слишком добрая. Но даже у глиняного истукана есть характер. Не верю я, что она долго будет плакать по этому ироду. Переболит и пройдёт, — тихо проговорила Вторая тётушка, посматривая на закрытую дверь. Лю Цюньфэн лишь кивнул.
Пока взрослые судачили о городских родичах, Лю Чуньфэн уплетал фрукты.
Абрикосы в эти дни налились соком: надкусишь тонкую кожицу — и сладкая мякоть сама тает во рту, оставляя густой аромат. Наслаждение да и только!
Когда перед Чуньфэном выросла горка косточек, тётушка отобрала у него лукошко — от избытка абрикосов бывает несварение, хорошего понемножку.
Чэнь Чуяну до уездных новостей дела не было. Нынче их семьи разошлись окончательно, и что бы там ни творилось, на их жизни это никак не отразится.
Для младшего поколения Лю Шиминь давно стал чужим человеком. Во всей семье разве что Второй дядя да Матушка Лю ещё могли пожалеть старика. Но Второй дядя понимал: требовать от племянников сочувствия к человеку, совершившему столько зла, просто нелепо. Посему он перевёл разговор на сторожей.
— Я ходил в людскую лавку: мужиков толковых не найти, одни девки да старухи. Пришлось кликнуть двоих из местных. Посмотри, сгодятся ли.
Второй дядя решил, что дело ответственное, одному сторожу не сладить, лучше нанять двоих да пустить по сменам. Так и ограничений по возрасту меньше — годятся крепыши от двадцати пяти до сорока.
Одним из выбранных оказался И Дэгуй, уже работавший у них прежде, а вторым — Третий брат Ван из Большого арыка.
— И Дэгую нынче тридцать три, а Третьему брату Ван — двадцать восемь. Самый расцвет сил, ни один вор не страшен!
— Дядя, ты с ними обговорил всё?
— Обговорил. Если ты одобришь — со следующего месяца выходят.
— Ладно, пусть с июля и начинают. Как раз кукуруза поспеет, будет кому початки лущить.
Дело со сторожами решили. Когда дядя с тётушкой ушли, Лю Цюньфэн повеёл Чэнь Чуяна, вымазавшего руки в соку, умыться и уложил отдыхать — после долгой дороги супругу требовался отдых.
— Что на ужин хочешь? Я передам Юньнянь, — попросил Цюньфэн, присев у кровати.
Очутившись в постели, Чэнь Чуян в полной мере оценил преимущество слуг в доме.
Едва они вернулись, как увидели чистый двор и прибранные комнаты. Бельё на кровати пахло свежестью и солнцем — оказывается, Юньнянь прикинула день их возвращения и заранее всё выбила да проветрила.
И вот теперь, когда пришла пора готовить ужин, он может спокойно отдыхать, заказать любимые блюда и ждать, когда его зазовут к столу. Вот уж действительно — зажил как настоящий помещик!
— Супруг, я бы жареных баклажанов поесть хотел, да жареного острого перчика.
— Ладно, спи. Я пойду накажу Юньнянь, а как проснёшься — всё будет готово.
Чэнь Чуян и вправду утомился. На родной, мягкой постели он мгновенно погрузился в сон, и Цюньфэн тихонько вышел.
Цюньфэн отправился в деревню к своим арендаторам. Во время уборки пшеницы их не было дома, но они заранее уславливались с братьями Шэнь: отложить пятьсот цзиней зерна для дома, а остальное пустить в продажу. Вот Цюньфэн и пошёл за расчётом.
Братья Шэнь работали на Лю Цюньфэна не первый год и дела вели исправно. Серебро за пшеницу уже лежало в мешочке, и даже счёты были подбиты.
Забрав деньги и бумагу, Цюньфэн на обратном пути снова вспомнил уездные вести. Слова дяди не выходили у него из головы.
«Есть-таки на свете справедливость!» — Глядя в сторону уезда, Цюньфэн не удержался от вздоха.
Старик получил по заслугам: долгожданный сын оказался нежильцом, а любимый внук ославился на сгоревших шпаргалках. То, что старого хрыча не кончила кондрашка прямо на месте — чистое чудо!
От мысли о разбитом параличом Лю Шимине на душе становилось тепло, но стоит вспомнить про Лю Юньфэна, как настроение тут же портилось.
Теперь, когда старик превратился в живой труп, за главного в доме остался Лю Юньфэн. И Линьцзы притащился в деревню явно не просто так — хвастался, гад, что заведение да дом теперь полностью в их руках.
Но Лю Цюньфэн не прогадал: уездный дом Лю действительно переменился. Лю Юньфэн с семейством заграбастали власть, и теперь не только Госпожа Линь, но и сам немощный Лю Шиминь вынуждены были заглядывать им в рот. Вот только в душе у Лю Юньфэна гулял сквозняк — казалось, всё идёт как надо, а радости нет.
Когда Лю Цюньфэн нанял несколько десятков деревенских на горные работы, про землю узнала не только вся окружная деревня, но и Лю Юньфэн.
Поначалу Лю Юньфэн не придал этому значения — земли в горах дрянные, урожай с них никудышный. Он уж было приготовился злорадствовать, как Лю Цюньфэн станет гноить зерно в амбарах, да внезапно проведал: у Цюньфэна выстроен огромный склад, а сам он сошёлся с купцами из самого губернского города и сбыл весь урожай до единого зернышка!
Лю Юньфэн был не дурак. Пусть он не знал точного числа десятин, но по количеству нанятых жнецов и времени работы легко подсчитал примерный размах.
И пусть он ошибся ровно на сотню му в меньшую сторону, полученная цифра едва не заставила его плеваться кровью!
— Нет на свете справедливости! Небо слепо!
Лю Юньфэн зеленел и желтел от ярости, а его мать, Госпожа Ли, чуть не лопалась от досады. Она-то собиралась приехать в деревню да похвастаться победой, а теперь всё пошло прахом!
Они-то думали, что у Цюньфэна за душой всего сотня му заливных полей, выманенных у Второго дяди, а сам он никчёмный заморыш. Кто ж знал, что этот щенок прибрал к рукам огромные горные наделы да ещё и загребает золотые горы на том, что считалось бросовым мусором!