Уходя утром из дома, Лю Цюньфэн обмолвился матери, что собирается привезти бабушку обратно.
Матушка Лю не была до конца уверена, согласится ли старуха вернуться в деревню, но все же состряпала полон стол доброй снеди. И когда Цюньфэн под руки ввел бабушку во двор, у женщины отлегло от сердца: слава богам, угощение удалось на славу, иначе опять не миновать бы нахлобучки.
Нынче матушка Лю сходила к деревенскому мяснику за свиными ножнами и состряпала наваристую похлебку с выдержанным кореньем даньгуй, что сын привез от дяди. Дух от снадобья стоял густой, пряный. Еще на подходе к кухне бабушка, опираясь на плечо внука, потянула носом и удовлетворенно хмыкнула.
В то утро дела затянулись, так что вернулись они уже во второй половине часа Петуха, когда даже Хэйва пришел со своих занятий.
Осень набрала силу, вечера стали холодными, а кушанья остывали мигом. Дождавшись, пока все собрались под одной крышей, домочадцы без промедления уселись за стол.
Матушка Лю постаралась на славу: помимо наваристой свинины с даньгуем, она зажарила свиную грудинку с молодыми побегами чеснока, подрумянила в масле нежный тофу, наколотила пряной морской капусты и состряпала целую горку яичницы с перцем — любимое кушанье старухи. А уж когда Цюньфэн выложил на стол покупную жареную курицу, бабушка и вовсе замахала руками: мол, убери до завтра, экую благодать за раз не съесть.
В стужу кушанья не портятся, однако слушать старушечьи наказы Цюньфэн до конца не стал. Он ловко оторвал обе куриные ножки и раздал их: одну положил в чашу бабушке, а вторую сунул Хэйве.
Заметив, как жирный кусок достался мальчишке, бабушка насупилась. Ишь чего удумал! На всю птицу всего две ножки, и хоть одна-то должна была достаться ее родному внуку!
— Не буду я, ешь сам, — старуха вознамерилась переложить кусок Цюньфэну, но тот лишь похлопал себя по животу и со смешком признался, что сыт по горло: по пути из уезда он завел мужа в трактир и накормил досыта.
Словам старшего внука бабушка верила свято — Цюньфэн попусту языком чесать не станет. Усмехнувшись, она принялась за сочную куриную ножку.
Матушка Лю, услыхав об отбедненных в трактире молодцах, окончательно успокоилась. Обрадовавшись своей предусмотрительности, она тут же зачерпнула из котла самый сочный, разваристый кусок свиной ножки и положила его в чашу Чэнь Чуяну.
— Чуян, детка, ты не только бульон хлебай, мяса ешь побольше. Недаром в народе говорят: чем недомогаешь, тем и лечись. Поешь свиных ножек — быстрее на ноги встанешь!
— Спасибо, матушка, — улыбнулся Чэнь Чуян.
Он и впрямь любил тушеное мясо, да и вообще всякую разваристую стряпню. Правда, стоит дома затеять похлебку, Цюньфэн первым делом наливал ему полную чашу горячего навара. Сам Цюньфэн пил точно так же, так что Чуян ни о чем не задумывался, полагая, будто от бульона пользы ничуть не меньше.
Вот и нынче: у всех в чашах дымился рис, и только перед ними двумя стояло по чаше с ароматным наваром. Приняв от свекрови мясо, Чуян не забыл выудить сочный кусок и для мужа.
Хэйва, быстро расправившись с куриной ножкой, принялся за рис. Углядев среди яичницы яркие стручки перца, он удивленно уставился на матушку Лю:
— Тетушка, а вы перец-то не по ошибке сыпанули?
Матушка Лю выхаживала свекровь не одно десятилетие и знала ее привычки лучше кого бы то ни было. Однако не успела она вымолвить и слова, как старуха поджала губы и сварливо отрезала:
— Не нравится с перчинкой — дуй к себе домой да там лопай! А это мой дом: что хочу, то и стряпаю!
Когда Чэнь Чуян только переступил порог дома Лю, свекровь первым делом наставила его насущным правилам. Бабушка, хоть и дожила до преклонных лет, вкусы имела ядреные: в любое кушанье ей требовалось крошить жгучий перец, даже в обычную яичницу.
Свекровь старуха недолюбливала, а потому и на племянника ее смотрела вороватым соколом. А уж узнав, что Хэйва пошел учиться в деревенскую школу, и вовсе изошла желчью: экое расточительство! Ученье — дело не одного дня, на года затянется!
Хэйва бывал в доме Лю нечасто, да и со старухой прежде почти не пересекался. Получив ни за что ни про что отповедь, мальчишка сжался, от страха боясь поднять глаза, и принялся молча уплетать свой рис.
Чуян заметил, что от испуга парнишка даже к общим блюдам тянуться боится. К счастью, Цюньфэн тут же подвинул к нему миску с мясом. Против действий старшего внука бабушка возражать не стала, и Чуян решил не вмешиваться.
Едва семейство покончило с трапезой, матушка Лю принялась собирать со стола, а Чуян пошел в комнату бабушки — помочь прибрать вещи да приготовить постель. Заодно он подумывал, как бы помягче замолвить перед старухой слово за Хэйву.
Парню еще долго жить под этой крышей, да и бабушка теперь никуда не уедет. Чуяну не хотелось, чтобы мальчонка вечно терпел напрасные обиды.
— Бабушка, муж еще до заморозков хотел привезти вас домой. Он нарочно велел братьям Шэнь натаскать побольше смолистых чурбаков для печи. Завтра же затопим, а я вам еще перечного порошка истолку — будете печеными клубнями лакомиться, — зашел Чуян с того, что заведомо порадовало бы старуху.
И не прогадал. Бабушка просияла, расплывшись в довольной улыбке, и принялась нахвалять Цюньфэна: мол, какой заботливый да ласковый внук, лучше всех на свете!
— Дедушка ваш только рановато из жизни ушел, не успел по-человечески от внука ласки увидеть. А ведь глаз у него был зоркий, людей насквозь видел! Как занедужил, так мне и наказал: мол, останешься одна — держись Цюньфэна. Сказал, парень он добрый, сострадательный, старуху не прогонит и доглядит как следует.
Бабушка сидела перед туалетным столиком, вполоборота наблюдая за тем, как Чуян заправляет свежее одеяло.
Чуян знал, как сильно дедушка выделял его мужа среди прочих. Иначе с чего бы старику отдать дом и земли внуку в обход родного сына? Впрочем, чуяло сердце Чуяна, именно из-за того наследства свекор до сих пор и точит зуб на собственного первенца.
Пока Чуян витал в своих мыслях, старуха продолжала вспоминать прошлое:
— Эх, а ведь Фэн-эр в детстве какой башковитый был! Куда там Линьцзы... Да только, окаянный, к книгам душа не лежала! Все за вторым дядей отирался, с двенадцати лет промышлять да перепродавать навострился. Кабы он эту смекалку да в ученье направил, у нас в роду давно бы свой ученый-сюцай вырос!
— Бабушка, у каждого своя судьба. Мой муж, видать, рожден для того, чтобы великие деньги добывать! Бабушка, вы же еще не знаете... — Чуян понял: вот он, удобный миг замолвить слово за Хэйву!
Он быстро пересказал старухе, как Цюньфэн выкупил землю на горе и как уездные власти собираются прокладывать туда дорогу. А следом объяснил, почему Хэйву отдали в школу: парню нужно набраться ума-разума, чтобы стать надежным управляющим у Цюньфэна.
— Муж говорит, чужим людям доверия нет, а Хэйва у него на глазах рос, парень честный да прямой. Вот поручит ему горные угодья — и душа спокойна будет.
— Вот оно как... — Бабушка в свое время похлебала горя с дедом, да и своими глазами видела, как семья Лю выбивалась в люди. Послушав Чуяна да поразмыслив, она быстро взяла в толк, к чему ведет дело, и сама подхватила: — Кабы управляющим становиться, без грамоты да счета никуда! Не будешь знать, как сотни от тысяч отличить, так арендаторы да батраки вмиг вокруг пальца обведут! Не дело, если из-за этого мой Фэн-эр убытки терпеть станет.
— Вот-вот! Пото́му муж и отправил Хэйву в школу. Там ведь не только грамоте, там и на счетах считать учат.
В деревенскую школу отдавали ребятишек не ради высоких чинов да экзаменов. Крестьянам важно было одно: чтобы дитя пару иероглифов разобрать могло да денежки посчитать умело — а то продадут купецкие люди, а ты и не заметишь.
Учитель из местных тоже душу вкладывал, старался передать ребятам все, что сам умел. Глядишь, выучится малый счетам да грамоте — так его потом в город или уезд счетоводом возьмут, вот и верный кусок хлеба на всю жизнь.
Пока Чуян душевничал со старухой в горнице, Лю Цюньфэн заглянул на кухню к матери. Он передал ей купленный серебряный браслет, а после рассказал, в какой немилости держали бабушку у дяди — даже в задних комнатах под замком запирали. У матушки Лю от таких вестей аж сердце защемило.
— Матушка, когда бабушка ложиться станет, ты погляди на нее осторожно, — попросил Цюньфэн. — Я по дороге хотел ее к лекарю завезти, да она уперлась: мол, ничего не болит. А я пригляделся — пришаркивает она, видно, ушиблась где-то.
— Ладно, не переживай. Думаю, обойдется: бабушка наша себя пуще глаза берет, кабы совсем худо было — не утаила бы, — матушка Лю гладила гладкий серебряный бок браслета, и на душе у нее было светло.
Она-то думала, как бы загладить вину перед сыном, а тот сам пришел к ней с миром да подарком.
На радостях мать тут же выудила скопленные за продажу изюмного дерева медяки и протянула Цюньфэну, прибавив, что на дереве ягод почти не осталось, так что завтра на базар идти не придется.
— Матушка, ты чего? Оставь себе, мне-то зачем? — Цюньфэн и думать не мог забирать материнские деньги. Изюмное дерево домашнее, с чего бы ему прибыль забирать?
Матушка Лю, видя, что сын не сообразит никак, слегка шлепнула его по ладони:
— Экая бестолочь! Кто тебе дает? Передай мужу! Парнишка так старался, сам эти ягоды собирал да на базар носил. Его труд — его и серебро.
— А-а, — Цюньфэн усмехнулся.
Две монеты — деньги небольшие, но он спорить не стал: забрал медяки, заскочил в спальню, бросил их на стол и отправился на задний двор к Хэйве. У дверей он столкнулся со вторым дядей и прочими родичами, пришедшими проведать вернувшуюся старуху. Кликнув в дом, что гости пожаловали, Цюньфэн пошел дальше.
Хэйва сидел за столом и увлеченно щелкал костяшками на счетах. Цюньфэн положил перед ним сверток со свежесшитой одеждой и мягко молвил:
— Не торопись, дело это наживное. Со счетами как: чем чаще пальцами перебираешь, тем ловче выходит.
Хэйва-то думал, что старший брат пришел его утешать. На самом же деле парень ничуть не обиделся: у старухи язык злой, да только зла она не таит. Тетка ему давно говорила: бабка Лю поворчать любезна, а свое все равно отдаст. Нынче орать-то орала, а мяса из чаши не выбила! Кабы и впрямь лютовала — давно бы кость из рук вышибла.
— Брат, мне тетушка уже сшила одёжу, — пробормотал Хэйва, а сам невольно погладил добротное сукно нового кафтана, и на лице его расплылась широкая улыбка.
Какой мальчишка не обрадуется новой вещице? Домашняя стряпня да шитье с городскими мастерами сравниться не могут. Видя, как светится парень, Цюньфэн и сам повеселел.
— Что тетушка сшила — то ее забота, а мой подарок — то мое дело.
Родни у Цюньфэна хватало, да только младших среди них почти не было. Всех меньших он любил да баловал, а Хэйва с малых лет за ним хвостиком ходил, так что к нему Цюньфэн и вовсе привязался.
Конечно, за ужином ему было досадно, что бабушка обругала мальчишку. Но старуха нынче столько горя натерпелась, что перечить ей при всех он не стал — пришлось Хэйве потерпеть.
— Послезавтра я опять ухожу на гору. Теперь уж до самых праздников не увидимся — приеду только, чтобы забрать тебя домой на Новый год.
При слове «Новый год» у Хэйвы снова вспыхнули глаза. Как же ему хотелось домой! Скорее бы снова оседлать лошадь да промчаться по родному раздолью!
* * *
Поздно вечером, когда все разошлись по своим комнатам, Цюньфэн не спешил ложиться. Сначала он отдал Чуяну медяки за ягоды, а после достал из тайника тот самый знакомый деревянный ларчик и сунул его прямо в руки мужу.
— Отныне я не стану контролировать, сколько ты тратишь. Каждый месяц буду докладывать туда серебро. Если бездумно не швыряться — дна у этого ларца не увидишь. Понадобится что — покупай не задумываясь, да и просто так порадовать себя не забудь.
Вспомнив, как Хэйва хвалился тетушкиной заботой, Цюньфэн почувствовал укол досады: мать обо всех печется, а про его мужа будто забыла. Впрочем, следом ему стало стыдно за эти мысли.
Прежде он осуждал старшего брата за то, что тот из-за снохи Ли забросил мать. Чем же он сам лучше, если требует от матери невозможного? Матушка гнула спину на сноху Ли — и его это возмущало. Так с чего бы ей теперь обшивать его собственного а?
— Матушке уже немало лет, за всем не уследит, ты уж не держи на нее зла, — тихо проговорил Цюньфэн. — Ты ведь знаешь, я не хочу, чтобы мать жилы рвала. Береги ее. Теперь ты в доме хозяин, тебе и порядки наводить.
— Муж, я все понимаю, — Чуян прижал ларчик к груди.
Он и впрямь все понимал. Еще когда наемные рабочие строили забор и муж доверил ему выплату жалованья, Чуян осознал: Цюньфэн учит его вести хозяйство и отдает ключи от дома в его руки.
Обняв ларчик, Чуян уже собрался спрятать его, но вдруг замер. Развернувшись, он кинулся к своему сундучку и выудил оттуда тугой полотняный кошелек.
— Муж... В прошлый раз второй брат сунул мне двадцать пять лянов серебра. Отказаться не вышло, он слушать ничего не хотел. Я вот думаю: сберегу их для него. Настанет время — дом построит или жену возьмет. Можно?
Чуян всегда строго разделял свои личные деньги и добро семьи Лю. Даже держал их в разных углах. Но когда Цюньфэн передал ему этот ларчик, Чуяну расхотелось делиться на «мое» и «твое».
Цюньфэн знал про этот кошелек, да о сумме не ведал. Услыхав цифру, он сразу понял: это ведь ровно половина того выкупа, что он отдал за невесту! Надо же, старший шурин оказался настолько щедр, что разделил выкуп пополам с младшим братом. Что ж, Цюньфэн в очередной раз убедился: глаз его не подвел, он обрел не просто верного родственника, а доброго соратника.
— Ну и глупый же ты, — хмыкнул Цюньфэн.
Чэнь Цзиань сунул эти деньги брату тайком, и Цюньфэн без труда догадался: старший брат хотел оставить младшему надежную «заначку». И надо же — этот простофиля и пары месяцев не утаил, все выложил!
—? — Чуян растерянно хлопал глазами. Почему «глупый»? Неужто муж против того, чтобы помочь второму брату?
Увидев, как Чуян насупил брови, Цюньфэн ласково провел пальцем между его бровей, а после обхватил его лицо ладонями и с притворной строгой миной проговорил:
— Второй брат нынче со мной работает. Неужто я допущу, чтобы он без крыши над головой остался или без жены пропадал? Одно дело — помощь, и совсем другое — его подарок тебе. Это братская любовь да забота. Не смей отдавать ему эти деньги! Держи при себе, трать на что душе угодно. А если кто спросит про приданое — сможешь гордо ответить, что родная семья дала за тобой не один десяток лянов! И тебе честь, и второму брату уважение.
Слушая мужа, Чуян невольно улыбнулся. И то правда: несколько десятков лянов приданого! Какая крестьянская семья может позволить себе так снарядить гэера или дочку?
В холодную пору нет ничего приятнее, чем лежать в теплой постели. Высказав все, что было на душе, Цюньфэн решил довести разговор до конца. Он велел Чуяну спрятать серебро и скорее забираться под одеяло.
Цюньфэн с детства не знал лишений, тело у него было пышущее здоровьем, горячее. Едва ударили морозы, Чуян привычно прижался к его боку, ища тепла.
Обняв а, Цюньфэн уже собрался заговорить о главном, как вдруг вспомнил еще кое-что. Скоро он уйдет в горы и задержится там ненадолго. Без него Чуян замерзнет в пустой постели — постель пока согреется, полночи пройдет. Может, стоит купить ему грелку-танпоцзы?
— Не нужно, — замахал руками Чуян. Грелка-танпоцзы — вещь хорошая, да только дорогостоящая. — У нас постель теплая, только сперва немного зябко, а потом разгоришься — и жарко станет. Не траться. Вот бабушке да матушке грелки не помешали бы.
— У бабушки их аж две штуки есть, а вот у матери и впрямь нет. Купи ей, раз считаешь нужным. Я же тебе о чем толкую: ты теперь в доме хозяин, тебе и решать. Не только за себя — за всех нас думай. Захочешь порадовать кого — покупай.
— Угу... Я через пару дней соберусь с Линь-гэером в уезд, там и гляну.
Дел нынче невпроворот, вышивок у Чуяна накопилось немного, а мешочков с благовониями и вовсе ни одного не осталось.
Разобравшись с грелками, Чуян поудобнее устроился на груди у мужа, намереваясь отойти ко сну. Но Цюньфэн обнял его крепче и, помедлив немного, произнес тихим, глубоким голосом:
— А-Чу... Вот построит второй брат дом в нашей деревне, сыграем ему свадьбу — и выберем добрый день, чтобы перенести могилу твоей матушки к нам, в деревню Лю. Не дело ей лежать рядом с той бессердечной тварью. Я найду на нашем холме самое лучшее, благодатное место. Пусть матушка и дальше бережет тебя. А ты со вторым братом сможешь ходить к ней, да и наши будущие дети тоже станут чтить ее память.
Цюньфэн выпалил все это на одном дыхании. Он говорил быстро, а чувствуя, как Чуян вздрогнул и попытался отстраниться, лишь сильнее прижал его к себе. Когда же до Чуяна дошел смысл сказанного, он замер, переставая вырываться, и крепко обхватил мужа руками за пояс.
—... Откуда ты знаешь?
Кто станет называть тестя «бессердечной тварью»? И с чего бы переносить могилу одной лишь тещи?
Значит... муж о всем знает! Не только о том, как бедно они жили, но и о той страшной, давней беде... Знает, что отца приговорили к казни за то, что он до смерти забил собственную жену!
— Когда кузина говорила о тебе, второй дядя навел справки через верных людей. Так что про твою семью я все знал с самого начала. И когда вторая тетушка сватать тебя ходила, ей обо всем поведали.
— И ты... ты не гнушаешься меня?.. — голос Чуяна дрогнул.
Как такое возможно? Узнав о таком позорном, жутком родстве — и не отвергнуть?
— Гнушаться? За что мне тебя гнушаться? Ты с малых лет без родителей остался, а вырос таким славным да ладным. Кто ж посмеет на тебя косо посмотреть?
* * *
Чуян знал: случись такое в другой семье, любой бы посчитал его рождение проклятием. Цюньфэн просто утешает его! И все же Чуян не стал спорить. Главное — они поженились, а значит, муж и впрямь не таит в душе брезгливости.
Вот оно что... А ведь перед свадьбой Вэй Дамэй подняла на него руку, и Чуян тогда проглотил обиду — лишь бы не поднимать шуму, лишь бы в семье Лю не подумали, будто в доме Чэнь нет мира да согласия. А оказалось, семья Лю... нет, не семья Лю, а сам Лю Цюньфэн! Он знал о его страшных родителях и не отвернулся — так стал бы он придавать значение той мышиной возне?
Недаром вторая тетушка при первом же визите принесла столько богатых подарков! Второй дядя с тетушкой — добрые люди, им просто стало жалко сирот. Еще даже не сверив гадальные карты с восьмью иероглифами, они уже одарили их с ног до головы.
* * *
— Ну чего ты расплакался? — Цюньфэн почувствовал, как его рубаха на груди намокает от горячих слез.
Видя такое расстройство, он даже поостерегся говорить то, что задумывал дальше.
На самом-то деле сватовство устроил не он. Это вторая тетушка рассудила, что парень из семьи Чэнь хоть и натерпелся горя, а вырос трудолюбивым да смирным. Посчитала, что с матушкой Лю он ладом уживется — вот и устроила этот брак.
Впрочем, кое-что наставить все же следовало, иначе всю одежду ему слезами промочит!
— Денег, что я тебе даю, не жалей. Ты теперь хозяйка в доме Лю. Если и дальше станешь нищенствовать — что о нас люди скажут? Я тебя брал не для того, чтобы ты последнюю корку доедал. Будешь и впредь из-за каждого медяка со мной торговаться — я всерьез осерчаю!
— Да ведь у нас долгов невпроворот... Надо же ужиматься.
— Эх ты, глупыш! Мы же не ростовщикам с базара должны! Дяде отдать — дело не к спеху, у него денег хватает, на горло наступать не станет. Буду отдавать частями, к осеннему урожаю первую долю верну. И потом, ты же сам понимаешь — сумма-то огромная! Несколько лянов еще можно сэкономить, недоедая да недосыпая. А вот сотни да тысячи лянов на куске хлеба не выгадаешь! Хоть вовсе перестань есть да одеваться — все равно не накопишь.
— И то правда... — Чуян всхлипнул.
Кто ж может выкроить тысячи лянов, просто отказывая себе в еде? Это ведь немыслимо!
Видя, что до мужа наконец дошло, Цюньфэн облегченно перевел дух. Вечер выдался плодотворным!
— Вот и запомни: долг дяде надо отдавать заработком, а не экономией. Впредь не думай о том, как урезать расходы. Лучше поразмысли о том, как нам эти деньги добыть.
— Угу!, я понял.
Зарабатывать, а не экономить... Но как именно зарабатывать? Об этом надо хорошенько пораскинуть умом. Только вот справится ли он?