Лю Цюньфэн и Чэнь Цзиань от слов сразу перешли к делу: поутру отправились в городок, да так домой и не вернулись — сразу ушли на гору.
Отправляя их в путь, Чэнь Чуян услышал от Цюньфэна, что выходить придется прямо сегодня. Ещё вчера вечером тот говорил, будто задержится на пару дней, а наутро передумал и сдвинул срок на день раньше. Чуян толком не понял, с чего вдруг такая поспешность, однако успокоил мужа: сам всё объяснит матушке, пусть они отправляются со спокойной душой.
Ушли они совсем рано. Даже Хэйва ещё не собрался в школу, да и матушка Лю не успела подняться. Проводив их за ворота, Чэнь Чуян глянул на небо: до часа Дракона оставалось немало времени, так что он отправился в огород.
Погода становилась всё более сухой. Нужно было полить овощные грядки, особенно пекинскую капусту и стеблевой салат — эти культуры совсем не переносят засухи.
Нынче носить воду в огород стало куда проще: зачерпнул ведром из колодца, взял ковш — и готово. Чуян отлил грядки с капустой и салатом, потратив на это добрых полчаса, а затем набрал целый ворох сочных зелёных листьев, намереваясь сегодня заквасить немного овощей.
Близился одиннадцатый лунный месяц, дни становились всё холоднее, отчего матушка Лю поднималась с постели чуть позже обычного. Выйдя во двор, она застала Чэнь Чуяна у небольшого пруда возле боковой калитки, где тот тщательно промывал зелень. Одного взгляда на гору листьев ей хватило, чтобы понять замысел зятя.
— Заготовка квашеных овощей да варка лаоцзао — дело хитрое, тут особый легкий кураж в руках нужен, — добродушно приметила матушка Лю. — Мы с твоей второй тётушкой аккурат дополняем друг друга: у меня овощи выходят ядрёно-кислыми, а у неё рисовый отвар получается слаще меда. Раз уж затеял засолку, заодно и лаоцзао сварим. Только тётушку звать не будем — попробуй сам. Вот и проверим, какова твоя рука в этом деле!
Постояв у калитки и глядя, как Чуян заканчивает мыть зелень, матушка Лю не стала вмешиваться и пошла на кухню готовить завтрак.
Чуян же, услышав предложение свекрови, мгновенно воодушевился. Сколько жил на свете, он ни разу не пробовал сам готовить ферментированный рисовый отвар — лаоцзао, хотя о людских приметах, упомянутых свекровью, слышал неоднократно.
И впрямь, удивительная вещь: казалось бы, закваска да заквасочные дрожжи у всех одинаковые, но у кого-то овощи никак не закисают, а у другого лаоцзао выходит пресным и безвкусным. Ему и самому безумно хотелось узнать, под силу ли ему сварить по-настоящему сладкий, душистый отвар.
Позавтракав, Чуян без промедления взялся за заготовку.
Дело это нехитрое: нагрел в котле воду до кипения, обдал вымытые зелёные листья кипятком, вынул и отложил остывать. Как только зелень остыла, выстелил дно деревянной кадушки несколькими готовыми кислыми листами для закваски, сверху выложил слой свежеобработанных овощей, затем снова закваску — и так слой за слоем, пока не закончились все припасы. Оставалось лишь плотно закупорить бочонок и оставить на два-три дня.
Едва с квашением было кончено, матушка Лю принялась варить и парить рис.
В деревенских домах рис готовят двумя способами. Первый — в чугунном котле под плотной крышкой. Это быстрый путь: не пройдет и четверти часа, как каша распарится. Такой рис называют «топленым в котле». Однако для лаоцзао он абсолютно не подходит — тут нужен рис, приготовленный исключительно на пару.
С запариванием на пару хлопот куда больше: сначала белый рис отваривают в котле до полуготовности, примерно на шесть-семь долей, затем откидывают и перекладывают в деревянную пароварку-цзинцзы. Приготовленные таким образом зерна остаются крупинка к крупинке, выходят рассыпчатыми, душистыми и плотными, благодаря чему и лаоцзао получается на загляденье.
Когда закончили с квашением овощей, полдень уже миновал. К часу Овцы, едва Чуян вместе со свекровью принялись за приготовление лаоцзао, во двор после обеда вернулся нанятый работник — Го Минхуа.
В первые два дня Минхуа приходил, позавтракав дома спозаранку, да только при таком распорядке животу приходилось пустеть до самого вечера — к концу дня руки слабели от тяжелой работы. Потому с третьего дня он изменил привычке: поутру перехватывал кусок на скорую руку, в обеденный час отправлялся домой полноценно поесть, а после смены возвращался к ужину.
Сегодня Го Минхуа принес за спиной огромную плетеную корзину, доверху набитую бататом. Причем весь он был с ярко-красной мякотью — отобранный с душой, тонкокорый и на вид невероятно сладкий.
— Хозяева, этот сладкий картофель необычайно вкусен! Я принес немного, попробуйте, — смущенно произнес Го Минхуа. Хотя батат в деревне Лю диковинкой не считался, работник заметно робел, опасаясь, как бы его подарок не посчитали бессмысленным.
Ни Чуян, ни матушка Лю не были людьми гордыми или неблагодарными. Пусть у них на полях рос собственный урожай, но ведь человек принес это от чистого сердца! К тому же клубни с тонкой кожицей отливали сочным красноватым глянцем — сразу видно, сочные и сахарные. Хоть жарь их в масле, хоть запекай в золе или просто отваривай — пальчики оближешь.
Чуян поспешил искренне поблагодарить его, чем заставил Минхуа лишь смущенно замахать руками: тот и помыслить не смел, что за простую корзину батата хозяева не только не поморщатся, но и скажут спасибо.
Отставив корзину в сторону, Чуян вернулся к завершению лаоцзао.
Вареный рис для закваски не должен быть ни огненно-горячим, ни совсем остывшим. Рассыпать заквасочные дрожжи и тщательно перемешивать массу следует тогда, когда от нее еще исходит едва заметное мягкое тепло. После этого рис перекладывают в глубокую чугунную или деревянную чашу, плотно укупоривают, тщательно укутывают для сохранения тепла и оставляют в покое на двое суток.
Покончив со снадобьем, матушка Лю поспешила к второй тётушке, чтобы похвастаться успехом зятя. Чуян же тем временем набрал полное бамбуковое сито батата и отправился к мытью, намереваясь приготовить его на пару.
Заодно он вымыл несколько клубней картофеля, нарезал ломтями спелую тыкву с плотной корочкой и отправил всё вместе в большой котел.
В усадьбе трудились старший дядя по тётушке и его сын Чжан Дунпин. Едва угощение в котле дошло до готовности, Чуян первым делом отнес горячие овощи отцу и сыну. Затем взял глубокую глиняную миску, положил туда порезанную тыкву, пару клубней картофеля и батата и пошел к Го Минхуа.
— Дядюшка Го, прервитесь ненадолго, перекусите. Вот ваш батат, я сразу приметил — сладкий да рассыпчатый, отварил несколько штук на пробу.
Будучи скроенным по законам приличия гэером, Чуян не стал задерживаться возле взрослого крепкого мужчины. Поставив миску на чистую доску, он смущенно отступил и удалился, так и не успев заметить, как лицо Го Минхуа вспыхнуло от неожиданности, а в глазах застыло полное изумление.
Всего несколько дней назад вся деревня с упоением перемывала косточки Го Минхуа. Споры разгорелись из-за шестидесяти монет, которые потребовал у него Лю Цюньфэн, а также из-за того, что Минхуа окончательно порвал связь с родней своей жены.
В этой сельской драме одни считали Лю Цюаньнэна смутьяном и паразитом, вытягивающим все соки из собственной сестры и не дающим её семье спокойно жить. Но большинство деревенских злословили, дескать, Лю Цюньфэн чересчур черств и беспощаден!
Семья Лю нынче утопает в достатке, эти шестьдесят медяков для них — капля в море. А вот для семьи Го — соленый пот и труды, чуть ли не спасительные гроши! Нынче, на пороге зимы, любая простуда или кашель унесут жизнь, а без медяка в кулаке не то что городского лекаря — своего деревенского знахаря к постели больного не позовешь.
Пока сельские сплетники обсасывали подробности и подливали масла в огонь прямо перед носом у Минхуа, его собственная женушка хоть и пообещала больше не знаться с наглыми родичами, в душе затаила обиду и безостановочно пилила мужа. Но Минхуа пропускал её брань мимо ушей.
Потому что, сорвавшись однажды на супругу, он вдруг ясно осознал одну простую вещь.
Не случись этой истории с шестьюдесятью монетами, он, Го Минхуа, до конца дней своих так и остался бы прилипшим к этой смердящей куче. Выходит, Лю Цюньфэн дал ему редкий шанс начисто срубить въевшуюся в кости пиявку. А значит, радоваться надо, а не плакать!
Едва в его голове все прояснилось, как Лю Цюньфэн позвал его подработать в городке на подмене. И пусть работа была временной, Минхуа исполнился глубокой признательности.
Зимой в деревне делать нечего, праздных мужиков — пруд пруди. То, что хозяйский сын вообще вспомнил о нём, уже было великой милостью, о чем еще просить? Однако Минхуа и представить не мог, что дело не ограничится парой дней подмены в лавке: Цюньфэн поручил ему работу в самой усадьбе Лю.
Приступив к делу в первый же день, Го Минхуа быстро подсчитал: работы тут невпроворот, даже если трудиться без отдыха, уйдет добрых дней десять. А плата — двадцать монет в день! В итоге он положит в карман больше двухсот монет! Разве сопоставимо это с теми несчастными шестьюдесятью медяками?
Возможность заработать полновесную монету радовала его безмерно, но еще больше согревала мысль о том, что эти деньги больше не утащит наглый прихлебатель. Теперь у него найдутся медяки, чтобы порадовать своих малышей и купить им по кусочку сладкой патоки.
Перебирая в памяти эти думы и глядя на миску с парящей едой, рослый сорокалетний мужик не сдержался: в носу защипало, а к глазам подступили слезы.
Опустив мотыгу на землю, он присел на корточки перед глиняной чашей, взял кусок горячего батата и жадно откусил. Лицо его озарилось добродушной, смущенной улыбкой.
Пусть в чаше лежала самая простая крестьянская еда, но ведь он трудился за плату, а не пришел по добрососедской помощи! По правилам, даже если бы хозяева не подали ему и глотка сырой воды, он не имел права сказать ни слова упрека.
А тут о нем вспомнили и проявили заботу. Да будь там хоть горсть вареного чумизы — он и тому был бы рад до слез!
Человек жив честью, как дерево — корой. Кому не придутся по душе уважение да человеческое тепло?
Матушка Лю пробыла в доме второго дяди около получаса. Вернувшись и увидав, что Чуян угощается пареным бататом, она высыпала оставшиеся клубни из корзины Минхуа и поставила её посреди двора, чтобы работнику было удобно забрать её домой. Затем отобрала отдельный совок самых крупных клубней и разложила их под навесом.
— Твоя бабушка страсть как любит батат, прибитый первыми морозами. Пусть полежат пару дней на ветру, наберут сладости. Как раз и лаоцзао доспеет. Если выйдет сладким — отвезешь бабке угощение.
Матушка Лю с тихим вздохом примолкла. В её взгляде промелькнуло нечто похожее на умиротворенное прощение, после чего она продолжила:
— Нынче в уезде можно купить что душе угодно, да только ты — новый гэер-невестка в нашем доме, и готовишь лаоцзао впервые. Отвези бабушке чашу, побалуй старуху, пусть порадуется.
Матушка Лю по натуре своей злопамятной никогда не была. Нынче, когда жизнь в их доме наладилась и вошла в сытую колею, прежние обиды на свекровь сами собой поблекли. Перебирая в памяти былые годы и сравнивая свою судьбу с жизнями других деревенских баб, она пришла к выводу, что все сложилось не так уж и плохо.
Старуха Лю, конечно, спуска не давала и поблажек не делала, однако ни куском хлеба, ни одеждой никогда не обделяла. А что свекровь ворчала да подшучивала — так то всё больше из-за снохи Ли. В деревне смеялись, мол, нет у свекрови доли быть госпожой: доселе свекрови угождала, а нынче перед снохой корячится. Однако никто не смел сказать, будто старуха её истинно изводила — в конце концов, почтение к старшим у всех на виду.
Заведя речь о бабушке, матушка Лю снова погрузилась в свои мысли. Чуян не стал докучать расспросами и лишь послушно кивнул: поездка в уездный город приходилась ему как нельзя кстати.
Дело в том, что прежде Чуян пробовал продавать свое шитье через посредников в уездной лавке Цзиньсюфан, однако полученные медяки сильно разочаровали его.
Недавно, во время визита в деревню Мэй, Чжан Сяомань завел разговор о рукоделии и не скупился на похвалы. Для гэера умение искусно вышивать считалось великим достоинством, и Сяомань искренне хотел подчеркнуть это перед мужем Чуяна. Но Чуян, смутившись, признался, что за его работу платят самые гроши.
Гу Наньфэн и Чжан Сяомань, узнав, что за узорчатый платок ему дают всего по три монеты за штуку, несказанно удивились: с таким мастерством брать столь ничтожную плату казалось немыслимым.
Будучи старше и опытнее, они сперва заподозрили, что юношу попросту обсчитали по неопытности. Но когда Чуян объяснил, что отдавал вышивку через сноху Гоу — Сюй Цинлянь, у обоих возникло совсем иное подозрение. Впрочем, Чуян поспешил развеять их сомнения: госпожа Гоу сама нахваливала его стежки и уверяла, что платочку цена — минимум пять монет, а расшитому кисету — все восемь.
Захоти она утаить разницу, не стала бы обнадеживать его разговорами о высокой цене, а сразу свалила бы всё на придирчивость торговцев.
Эти выводы убедили не только слушателей, но и самого Чуяна. Однако Чжан Сяомань тут же высказал иную догадку: мол, в Цзиньсюфан управитель попался нечистый на руку и нагло наживается на деревенских мастерах, а посему Чуяну стоит сменить лавку.
Сяомань рассказал, что в уезде работает знаменитый терем вышивки Цяньсигэ, имеющий заведения во многих округах. Одно из них открыто в городке Байюнь, куда заглядывают жильцы деревни Мэй, другое — прямо в уездном городе Яньшу. В детстве Сяомань не раз видел, как его матушка сдавала свои работы именно туда.
Получив ценный совет, Чуян загорелся идеей попытать счастья в Цяньсигэ.
Проведав, что через пару дней выпадет случай отправиться в уезд, Чуян отложил кисти и прописи. Все эти дни он приглашал к себе Линь-гэера, и за двое суток усердной работы они состряпали пять или шесть новеньких платков. Едва подтвердилось, что лаоцзао удался на славу, пришло время собираться в путь.
Когда пришел срок отпечатывать сосуд с лаоцзао, Чуян замер от волнения. А вот матушка Лю, напротив, не выражала ни малейшего беспокойства и добродушно улыбалась — казалось, она была абсолютно уверена в успехе зятя.
Пусть сама матушка Лю частенько переводила продукты, но уж в тонкостях брожения она разбиралась прекрасно.
Все эти два дня она то и дело касалась глиняного бока сосуда: тот оставался приятным и теплым, что служило верным знаком — процесс идет как надо. И хотя сладость еще оставалась под вопросом, было ясно, что отвар не скис и труды не пропадут даром.
Чуян вытянул шею, не в силах скрыть смешанного с надеждой трепета. Матушка Лю подцепила палочками комочек забродившего риса, отправила в рот, прижмурилась и смачно проглотила.
— Сладкий!
— Неужели?! — Чуян облегченно выдохнул, но всё же не удержался от переспроса.
Матушка Лю расцвела в довольной улыбке:
— Да уж поверь! Душистый да густой, хоть так за обе щеки уплетай! Ступай скорей за пиалой, я наложу тебе на пробу.
— Угу! — Чуян торопливо закивал и помчался за посудой, улыбаясь про себя: лаоцзао удался, завтра ждет поездка в уезд — экая удача! Наконец-то откроется, не напрасно ли он стоптав пальцы учился вышивать.