Возвращался домой Лю Цюньфэн в приподнятом настроении, напевая под нос незамысловатый мотив. Однако едва он переступил порог, вся радость мгновенно улетучилась — в доме кипела нешуточная брань.
Сегодня у них собралась едва ли не вся родня: пришли и семья второго дяди, и старшая тётушка. Причина раздора оказалась банальной. Второй дядя заговорил с дочерьми о семейных сбережениях, и этот разговор невольно подслушала бабушка. Узнав, что у второго сына есть солидная сумма звонкой монетой, которую тот вознамерился отдать за дочерьми в качестве приданого, старуха мгновенно встала на дыбы. Она тут же потребовала отдать все деньги Лю Цюньфэну — якобы на постройку новых складских помещений. И сколько домочадцы ни твердили ей, что Цюньфэн ничуть не стеснён в средствах, бабушка не желала слушать разумные доводы.
Когда Цюньфэн вошёл, старуха как раз вовсю чистила душу второй невестке. Та стояла к ней спиной с потемневшим от обиды лицом, а рядом сжались её дочери.
— Что здесь стряслось? — смущённо спросил Лю Цюньфэн.
Не дожидаясь ответа, он юркнул к бабушке и, ластясь, обхватил её за локоть.
— Бабушка, у меня в животе от голода хоть шар кати! С самого утра росинки во рту не было. Пойдём скорее в твою горницу, поищем в заветном сундучке каких-нибудь сладостей!
Цюньфэн не знал подлинной причины раздора, но искренне желал прекратить эту ссору. Он насквозь изучил упрямый нрав старухи: стоило пожаловаться на голод, как бабушка мгновенно забывала обо всём на свете и уводила любимого внука кормить.
Цюньфэн не прогадал. Услышав о голодном брюхе внука, бабушка тут же сменила гнев на милость и потянула его за собой в комнаты.
Едва они удалились, Лю Цайся не удержалась и с горькой досадой выдохнула:
— Бабушка совсем отравила себе душу фаворитизмом!
— И не говори! — подхватила Лю Цайюнь. При воспоминании об отнятом семейном ресторане в её груди закипела давняя обида. — Когда старший дядя задумал открыть заведение, у него ведь за душой не было ни медяка! Деньги на покупку и устройство дела дал наш отец. Тогда уговаривались, что это будет общая доля. А как ресторан стал приносить верный доход, старший дядя сделался слеп и глух! Даже тот начальный капитал вернул отцу едва наполовину! И после всего этого бабушка всё равно оправдывает старшего брата, а нашего отца честит загребущим эгоистом, который не желает помогать родне. Разве бывает на свете подобная несправедливость?!
Ныне семья окончательно порвала все узы с Лю Шиминем, и сёстры говорили о прошлом без прежней оглядки. Однако второй дядя всё равно строгим тоном осадил дочерей:
— Быльём поросло — нечего попусту языками чесать. Изведёте себе душу, переругаете весь дом, а толку всё равно не будет.
— А-爹, я всё понимаю... Просто мне так обидно за тебя...
— Не нужно за меня обижаться и вступаться за меня не надо. Бабушка обделила меня, но я-то вас обделять не стану.
Второй дядя был твёрд в своём решении: как и задумывал прежде, он разделит наличные деньги на три равные доли — дочерям и себе с женой.
Чэнь Чуян стоял ни жив ни мёртв. Он и помыслить не мог, что городской ресторан по справедливости должен был принадлежать второму дяде. В этот миг гэер просто не знал, куда девать глаза: ведь выгоду из старухиной слепой любви выгадала именно их ветвь, а значит, и его муж. Любые слова утешения из его уст прозвучали бы сейчас как лицемерие сытого перед голодным.
Чуян не проронил ни слова, но его уважение ко второму дяде выросло невероятно. Если бы не слепое упрямство бабушки, этот рассудительный человек давно бы заправлял всем семейным делом.
Лю Цюньфэн обладал удивительным даром заговаривать зубы. Когда он вернулся из бабушкиной горницы, старуха уже совершенно позабыла о недавней перепалке и больше не заикалась о том, чтобы вытрясти из второго брата деньги.
В доме наконец воцарился долгожданный покой, и Чэнь Чуян с чистым сердцем отправился на кухню помогать с ужином.
Сегодня матушка Лю собиралась нажарить всевозможных хрустящих снедей. Лю Чуньфэн попросил пожарить сладкого картофеля, и Чуян отправился в погреб выбрать подходящие клубни. Лю Цюньфэн немедленно увязался за ним.
В подземном хранилище, помимо батата, лежали сочные кочаны капусты, хрустящая редька и наливные мандарины. Всё добро выглядело так, будто его только вчера сорвали с грядки. Прохладный подвал отлично справлялся со своей задачей.
Едва они спустились во мрак погреба, Цюньфэн притянул его к себе и осторожно коснулся пальцами его щеки. Чуян сразу понял этот немой вопрос и мягко улыбнулся:
— Намазал-намазал! Утром умылся горячей водой и сразу нанёс снадобье. Теперь кожу совсем не стягивает.
У самого Чуяна лик был чист, зато на лице Цюньфэна до сих пор красовались два синеватых синяка от недавней вспышки чувств. Мужчина сокрушённо вздохнул и с досадой хлопнул себя по лбу: ведь давал же себе зарок никогда не распускать рук, а в темноте не сдержался.
— Ну полно тебе, — ласково шепнул Чуян. — Не болит оно вовсе, не убивайся так.
Лю Цюньфэн не придавал значения синякам. Он взял из рук Чуяна плетёный совок, присел на корточки и принялся отбирать клубни. Затем отложил несколько мандаринов — хотел проверить, сохранился ли прежний вкус, чтобы на будущий год заложить в погреб больше плодов.
Разговор естественным образом съехал на дела.
— Собираешься в горы? — тихо спросил Чуян, стоя рядом.
— Да, откладывать больше нельзя. Другие дела терпят, а вот Сюй Хэйва нужно вызволять с нагорий без промедления.
Говоря о поездке, Цюньфэн заметно сник. Ему смертельно не хотелось расставаться с молодым мужем. Но дело было не только в Хэйва: весной на делянках начнётся горячая пора, и его личное присутствие на вершинах необходимо.
— Сроку мне — до двадцатого дня первого месяца. Позже уйти никак нельзя, — подытожил Цюньфэн. Впрочем, мысль о том, что Шэн Чанъань взял на себя сбыт горного зерна, немного облегчила его душу. Одной гигантской заботой стало меньше.
При воспоминании о Шэн Чанъане Лю Цюньфэн украдкой взглянул на Чуяна и решил окончательно прояснить причину глупых сплетен, которыми тот набивал уши его гэеру.
Чуян и сам прежде недоумевал. Ведь выдумки Шэн Чанъаня легко рушились при первом же прямом разговоре с мужем. Теперь, выслушав объяснения Цюньфэна, он окончательно всё понял.
Вся их недавняя размолвка произрастала из глупого упрямства: оба таили свои страхи в глубине сердца и боялись заговорить начистоту. Муж хотел знать, не презирают ли его за мнимые связи на стороне, а Чуян опасался, что его присутствие станет помехой для счастья Цюньфэна с любимым человеком.
Шэн Чанъань просто подтолкнул их к обрыву: он знал, что услышав подобные речи, Чуян не выдержит и пойдёт на разговор. А стоило им открыться друг другу — и морока рассеялась сама собой.
— Я больше никогда не стану ничего от тебя таить, — тихо произнёс Чэнь Чуян, сделав шаг навстречу. Смущённая улыбка озарила его лицо, но он не отважился поднять глаза на мужа.
Цюньфэн, глядя на его смущение, от души пообещал:
— И я тоже! Зарекаюсь изводить себя домыслами. Отныне любое дело будем решать только вместе.
Когда они возвращались на передний двор, Цюньфэн мысленно перебирал события прошлых дней и пришёл к выводу, что во всём виноват исключительно он сам. Будь он тогда прямолинейнее, вспыли он, всерьёз выкажи обиду — и глупый узел развязался бы в одно мгновение. Впрочем, и Шэн Чанъаню досталось в его мыслях пару крепких слов: надо же было намолоть такой чуши!
На самом деле Чуян в тот день вовсе не гневался. Ему было невыносимо больно — и за себя, и за Цюньфэна.
— Ну и фантазёры же вы, — выдохнул Цюньфэн. Руки его были заняты совком с овощами, иначе он непременно взъерошил бы мягкие волосы на затылке мужа. — Ежели бы я и вправду так сох по нему, с какой стати мне было жениться на тебе?
Чуян едва не ляпнул в ответ: «Так мы же до свадьбы и знакомы-то не были!», но вовремя прикусил язык. Однако его строптивый взгляд с головой выдал затаённую мысль.
Лю Цюньфэн мгновенно прочитал это немое возражение и со смешком пояснил:
— На ту пору сердечной привязанности у меня ни к кому не было. А тут и лета поджимали, и в доме царил разброд... К тому же вторая тётушка поручилась за твой кроткий нрав. Вот я и согласился на этот брак. А теперь дух радуется: хе-хе, кабы знал я тогда, какое мне счастье привалит!
От этого «какое мне счастье привалит» уголки губ Чуяна самовольно поползли вверх. Всякое сомнение растаяло, и продолжать спор бессмысленно.
На кухне вовсю хозяйничали матушка Лю и старшая тётушка, так что Чуяну досталась лишь лёгкая работа на подхвате. Едва они закончили, Лю Чуньфэн утащил Чуяна в дальний конец огорода.
Очутившись среди грядок, Чуньфэн мгновенно сбросил беспечную маску и со слезами на глазах пожаловался:
— А-Чу, миленький, умоли моего брата заступиться за меня! Вчера я невзначай подслушал разговор а-нян и старшей сестры... Они вознамерились жену мне сосватать! Но я же гэер! Не хочу я никакой жены!
— Жену?! — Чэнь Чуян от неожиданности даже опешил. Ему отродясь не приходилось слышать, чтобы гэеры брали в дом жён! — Ежели второй дядя с тётушкой не хотят отпускать тебя из дома, отчего бы просто не призвать в дом зятя?
— И я о том же! — всхлипнул Чуньфэн. — Но старшая сестра заладила, мол, в деревне её мужа один гэер взялся жениться на девушке, и всё у них ладно. А-нян сразу и уши развесила! Даже а-爹 поколебался... Я умом пойду, если меня насильно женят, а возразить боюсь!
Чуньфэн окончательно расплакался. Чэнь Чуян не находил слов, чтобы утешить беднягу, и лишь крепче сжал его холодные пальцы.
Он прекрасно понимал, отчего вторая тётушка так легко поддалась на этот безумный совет.
Главной язвой во всей жизни второй тётушки было отсутствие сыновей. Из-за этого она натерпелась и от сварливой старухи-свекрови, и от злых языков. Хотя второй дядя числился среди зажиточных землевладельцев и относился к арендаторам с великим милосердием, завистники всё равно за глаза язвили: дескать, боги обделили его наследниками за какие-то скрытые грехи.
Похоже, тётушка вознамерилась утереть нос деревенским сплетникам таким диковинным способом. Но... если эта глупость сбудется, каково придётся самому Чуньфэну? А той несчастной девушке, которую отдадут за гэера? Ведь это сломанные судьбы на весь век!
«Эх...» — тяжело вздохнул про себя Чуян. Отчего жизнь никогда не течёт ровной гладью? Едва они с мужем развязали свой узел, как над головой Чуньфэна грянул новый гром.
Позже, когда Чуян поведал об этом разговоре мужу, Лю Цюньфэн тоже насупился:
— Ежели у второй тётушки эта дурь засела в голове, сладить с ней будет ой как непросто.
Цюньфэн насквозь знал уклад в семье второго дяди. Чуньфэн рос человеком беспрекословно покорным: проявят родители твёрдость — и он подчинится. А второй дядя вечно потакал капризам жены. Если та заупрямится, дядя уступит.
Оба супруга ходили сами не свои от гнетущих мыслей, но беда, как водится, не приходит одна. На следующий же день дом сотрясло новое несчастье: бабушка оступилась на дворе и тяжело упала.
Старуха поскользнулась на крыльце и рухнула прямо на каменную вымостку. Хоть ступени были невысоки, дряхлые кости не выдержали удара — бабушка мгновенно потеряла сознание. Цюньфэн поначалу хотел погрузить её в повозку и мчать в уездный город, но второй дядя вовремя остановил его:
— В её лета тряска по разбитой дороге окончательно погасит дух! Нужно везти лекаря сюда.
Цюньфэн пришпорил мула, доскакал до волостного городка и привёз оттуда лекаря Линя. А сам, не теряя ни минуты, помчался дальше — в уезд, за самым опытным врачевателем. Когда он вернулся с почтенным лекарем Гао, старуха уже пришла в себя.
— Бабушка! — выдохнул Цюньфэн. Он был весь мокрый от пота и дрожал от пережитого страха. Протолкавшись к изголовью, он схватил её слабеющую руку и жестом подозвал лекаря Гао.
Прибытие городского светила явно задело лекаря Линя. Тот сухо откашлялся, истребовал плату за визит и с недовольным видом удалился.
Чэнь Чуян спешно расплатился с ним, осыпая извинениями, и выпроводил за ворота. Вернувшись в комнату, он услышал, как бабушка с трудом извлекает из груди слабые, сиплые звуки. Она звала Лю Шиминя, Лю Юньфэна и маленького Линь-цзы.
Каждое слово давалось ей с невероятным трудом, словно дыхание исходило из самой глубины угасающего тела. Сидевший у постели лекарь Гао держал старуху за запястье и лишь печально качал головой. У всех присутствующих сердце сжалось от дурного предчувствия.
Цюньфэн крепче сжал её сухую ладонь и вытер рукавом слёзы:
— Бабушка, не волнуйся! Я сейчас же привезу их!
Вытерев со лба крупный пот, Цюньфэн поднялся, круто развернулся и снова бросился к выходу, устремляясь обратно в уездный город.