На следующее утро, когда Лю Цюньфэн разомкнул веки, постель рядом с ним уже остыла. Чэнь Чуян поднялся ни свет ни заря.
Едва рассвело, он взвалил на спину тяжеленную плетёную корзину, доверху набитую сочными плодами изюмного дерева, и отправился в городок. На этот раз Чуян не стал тратить время на розничную торговлю у дороги, а сразу направился к знакомому лавочнику в бакалейную лавку и сбыл весь урожай оптом, пускай и немного уступив в цене.
Часы едва миновали середину утреннего часа Сы, а он уже возвращался в деревню, неся в заплечном мешке с десяток линей крепкого рисового вина.
Вернувшись домой, гэер и не думал отдыхать. Перво-наперво он отправился в огород, нарвал сочных свекольных и капустных листьев для цыплят. Вчерашние мелкие речные улитки ещё оставались: чтобы молодняк мог их склевать, каждую ракушку требовалось хорошенько растолочь камнем.
Пока Чуян хлопотал на заднем дворе, неподалёку трудился Го Минхуа. Вчера весь деревенский люд подтягивался к дому старосты — записываться на отработку государственной повинности. Кому выпадало гнуть спину бесплатно, кому полагалась подённая плата, а кто предпочитал откупиться монетой — всё требовалось внести в общинные книги.
Нынче Го Минхуа был необычайно разговорчив и то и дело пытался завязать беседу. Чуян, будучи человеком скромным и с чужаками несвободным, отвечать-то отвечал, но про себя недоумевал: с чего бы это работнику проявлять такое навязчивое внимание к чужому мужу-гэеру?
Руки Чуяна забегали ещё быстрее — хотелось поскорее закончить с ракушками и уйти. Однако не успел он растолочь и трети корзины, как на заднем дворе появился Лю Цюньфэн.
Завидев супруга, сидевшего на корточках возле курятника, Цюньфэн с ходу засыпал его вопросами: куда тот ушёл ни свет ни заря, перекусил ли в городке и не проголодался ли с дороги.
Чуян лишь качнул головой — мол, поел, не голоден. Цюньфэн подставил ему низкую скамеечку, а сам направился к Го Минхуа. Тот ещё осенью полностью отбыл свой черед на государевых работах, а раз вчера записался снова, значит, рассчитывал подзаработать.
Поразмыслив, Цюньфэн решил, что докопать канаву у дома — дело пары часов, он и сам с этим справится за полдня. Если к началу дорожных работ в деревне у них останется какая мелочь, он доделает всё в одиночку. А потому велел работнику со спокойной душой отправляться на строительный тракт.
Слыша эти слова, Го Минхуа просиял в лице и принялся непрестанно кланяться:
— Спасибо, хозяин Лю! Спасибо вам огромное! Вы поистине добрейшей души человек!
Только сейчас Го Минхуа по-настоящему оценил великодушие молодого хозяина. Мало кто из местных землевладельцев способен вот так войти в положение бедняка и отпустить его на заработки.
Именно об этом Минхуа и хотел попросить с утра, да стеснялся: уговор-то на работу у Лю он принял, уйти с недоделанного дела казалось бессовестным. Но и на государеву службу он уже записался — не явишься, так ещё, чего доброго, палками забьют, шутка ли, чиновничий указ!
Впрочем, страх перед наказанием был лишь одной причиной. Вторая упиралась в деньги. За расчистку тракта казной полагалось жалованье. Пусть их деревне Лю выделили отрезок работы всего недели на две, но если повезёт, его могли нанять и дальше — на участок до самой Бамбуковой горы. А коль удастся проработать до самого Нового года, домой можно принести полтысячи монеток, а то и все шестьсот!
Чуян, слушая их разговор, наконец понял причину давешней назойливости Го Минхуа. Но вместо того чтобы укорить работника, сокрушённо вздохнул про себя: «И почему я такой недогадливый? Всё ведь было на поверхности, а я и не сообразил...»
Пока он мысленно ругал себя за смышлёность, Цюньфэн шагнул к нему. Заметив, что супруг так и не сел на табурет, он уселся сам, потянулся к камню в руках Чуяна и произнёс:
— Давай я растолку.
— Угу, — Чуян без возражений отдал каменную пестовалу. Оглянувшись на кухню, он тихо добавил: — Цюньфэн, как измельчишь, просто высыпь всё в корыто к цыплятам.
С этими словами он поднялся и ушёл в дом, даже не взглянув на мужа.
А Цюньфэн вовсе не ради толчения речных улиток сюда пришёл. Поработать-то он был не прочь, да только рассчитывал, что Чуян посидит рядом, поболтает с ним.
"Эх..." — огорчённо вздохнул Цюньфэн. Мало того что супруг ушёл, так ещё и новое беспокойство закралось в душу.
Он же отчётливо видел: веки у Чуяна опухли и покраснели, точно спелые грецкие орехи! Будто тот всю ночь напролёт проплакал в подушку. Но ведь Цюньфэн вчера вовсе не доводил его до слёз...
Цюньфэн тягостно вздохнул ещё пару раз, даже не подозревая, что в это самое время на кухне его на чём свет стоит клянёт собственная мать.
О том, что молодые прошлый вечер провели на реке, ловя угрей, Матушка Лю не ведала. С утра пораньше она споткнулась о деревянную бадью, кишащую скользкой живой рыбой, да увидела прислонённые к стене бамбуковые щипцы — тут уж и глупец бы догадался.
Ещё на рассвете свекровь отчитала сына, а теперь, завидя Чуяна, снова распалилась:
— Этот паршивец ночью один ходил или... или вас с Чуньфэном с собой утянул?
Сначала старуха говорила громко и запальчиво, но постепенно убавила тон и стала пристально всматриваться в лицо зятя.
Чуяну показалось, будто у него на лице или на лбу остался след от вчерашних нежностей Цюньфэна. Он боязливо дотронулся до щеки, потом погладил макушку — неужто шишку набил и не заметил?
Заметив его боязливые движения, Матушка Лю помрачнела:
— Что такое? Головой, что ли, пришибся?
Чуян от испуга низко опустил голову, но это виноватое движение лишь утвердило свекровь в её догадках.
— Вот окаянный! Глухой ночью потащился к воде, да ещё и тебя утащил! На речке же каменище на каменище, не дай бог голову расшибёшь — потом локти кусать поздно будет!
Зная, что они ходили к реке, Матушка Лю решила, будто Чуян оступился и расшиб лоб на скользких камнях. Лишь теперь Чуян понял, как сильно они друг друга не поняли, и поторопился оправдаться:
— Матушка, нет... я не на реке.
Он быстро замотал головой и уверил свекровь, что Чуньфэн оставался дома, а ходили они вдвоём с Цюньфэном.
— А с головой-то что? Чего ты её так осторожно трогаешь, точно ушибся? — Старуха шаг подалась вперёд, намереваясь сама осмотреть макушку.
Чуян сперва думал, будто свекровь гневается из-за золовки, но та и словом не обмолвилась про Чуньфэна, переключив всё внимание на его мнимую рану. Пришлось врать на ходу, сгорая от смущения:
— Я... я не на реке оступился. В комнате... о дверной косяк стукнулся.
Лгать Чуян не умел совершенно, но признаться в истинной причине не смог бы, даже имей он десять слоёв кожи на лице.
Матушка Лю не заподозрила обмана — кому придёт в голову врать из-за такой мелочи? — и принялась бранить сына дальше:
— Чёртов мальчишка! Сам-то дурной, мороза не боится, так зачем тебя с собой поплёл? Будто не знает, что гэерам на стуже бывать никак нельзя!
Старуха распекала сына искренне. Тело у Чуяна и без того было истощено прежней нелёгкой жизнью, она только-только принялась выхаживать его да откармливать, а этот недотёпа-сын утянул супруга в лютый холод на рисы!
Чуян видел её правдивую досаду, но ничуть не испугался. Напротив, в душе стало очень тепло от материнской заботы.
— Матушка, — тихо позвал Чуян, подходя ближе и глядя на бадью с рыбой. Помявшись, он вступился за мужа: — Цюньфэн не пускал меня в воду. Он всё сам наловил.
— Сам всё это натаскал? — Матушка Лю с сомнением глянула на бадью, но выражение её лица заметно смягчилось.
Чуян усиленно закивал и вкратце рассказал, как всё было.
— Ну, хоть в этом сообразил, о муже позаботился. Ладно, давай за завтрак приниматься. А после полудня сходишь к дяде, позовёшь их к нам на обед. Твоя вторая тётушка до такой рыбы остра.
— Хорошо.
Чуян знал, что сегодня ждёт гостей, потому и поспешил с утра в городок. Собранные плоды изюмного дерева лежали уже не один день, тронутые первыми заморозками, и пустили легкий винный дух. Промедли он ещё немного — кожица сморщится, и тогда даже по пять медяков за две связки никто не даст.
Сегодня он сдал товар оптом, потому выручил чуток меньше обычного — по монете со связки скинул, — но всё равно остался доволен. Почти сотню медяков выручил, а подождал бы ещё день-другой — и вполовину бы не выручил.
Вчерашний погожий день сменился ясным утренним небом. Яркая лазурь предвещала сухую и тёплую погоду.
К полудню пожаловало семейство второго дяди. Едва переступив порог, дядя придвинул лавку к дядюшке Чжану и уселся за неспешный мужской разговор. Вторая тётушка отправилась на кухню помогать хозяйке, а Лю Чуньфэн, на которого напал стих обучиться рукоделию, уселся под боком у отца с пяльцами и увлечённо тыкал иглой в ткань.
Угрей накануне наловили много. Вторая тётушка обожала пряную обжарку кусочками, а Чуян просил сварганить сытную уху. Посему улов разделили: часть пустили на жарёху, часть — на наваристый бульон.
Когда в доме гости, Чуяну обычно поручали лишь подсобную работу. Но Матушка Лю отродясь боялась даже прикоснуться к этой змееподобной твари, так что чистить угрей пришлось зятю.
Чуян с духом собирался долго. Притащил ведро к водоёму во дворе и замёрз, глядя на копошащуюся массу.
С малых лет работая в поле, он не раз сталкивался и с гадами, и с червями. Честно говоря, до дрожи боялся всякой ползучей твари и гнушался навозных куч, но никуда не деться — и траву скоту коси, и навоз на гряды таскай, кабы не удобрения, урожая не видать.
Эти скользкие, толстые угри ничем не отличались от змей. Чуян даже обычных дождевых червей на грядках боялся вытаскивать, а тут — экие дубины! Какая уж тут смелость...
Он несколько раз заносил руку над бадьёй, но едва пальцы касались скользкой чешуи, отдёргивал руку, до смерти боясь быть укушенным.
Время шло, сердце билось всё чаще от страха и досады. Наконец его осенило: он сбегал в огород и нарвал больших капустных листьев. "Если обернуть руку листом, на ощупь будет не так страшно!"
Обернув ладонь сочным капустным листом, Чуян зажмурился, цапнул самого крупного угря и со всей силы прижал его к разделочной доске! А затем схватил кухонный тесак и махом обрушил его вниз!
— А-а! — раздался его испуганный вскрик.
Отрезанная голова отлетела в сторону, хлынула кровь. Чуян от страха выронил нож и чуть не рванул в дом за Цюньфэном. Но пересилил себя.
Еле дыша, он снова взял капустный лист, собрался подцепить второго угря, как вдруг за спиной раздался спокойный голос мужа:
— Да разве ж так их разделывают? Не умеешь — отчего не позвал?
Цюньфэн уже стоял рядом. Глянув на капустный лист в руке Чуяна, на разрубленную пополам тушку и на искусанные в кровь губы супруга, он сразу всё понял.
Этот глупыш до смерти боялся, но всё равно терпел и давился страхом!
— Эх ты, дурачок. Отступи-ка, я сам.
Цюньфэн опустился на корточки. Чуян мгновенно отскочил, бросил капустный лист и бросился к умывальнику — докрасна оттирать руки.
Пока Чуян судорожно мыл пальцы, Цюньфэн умело взялся за дело. Рука его действовала споро: он приколол голову угря гвоздём к доске, узким острым ножом в два движения снял слизь, сделал надрез от затылка вдоль хребта и ловким взмахом вынул кость. Раз — и готова тушка!
Чуян, вытерев руки, застыл неподалёку. Подойти ближе не решался, но отвести взгляд от такой ловкости не мог. Цюньфэн, не подшучивая над его робостью, добродушно пояснил:
— Тётушка любит обжаренных без костей, им хребет вынимать надо. А тебе на уху пойдут с косточкой, так бульон выйдет куда наваристее да слаще.
Его пальцы летали с невероятной скоростью. Не прошло и пары минут, как полбадьи было очищено.
Вспомнив недавний перепуганный вид Чуяна, Цюньфэн не удержался от лёгкой смешинки:
— Кабы знал, что ты так этих гадов боишься, и просить бы не стал. И как ты их есть-то собираешься?
— Они же вкусные... — пробормотал Чуян еле слышно, заливаясь краской.
Раньше угрей всегда ловил и чистил его второй брат. Чуян и понятия не имел, как жутко выглядит их разделка — знал лишь, что готовое мясо невероятно вкусное.
Хотя слова прозвучали совсем тихо, Цюньфэн всё услышал. Он обернулся и мягко улыбнулся:
— Эх ты, глупыш... Боишься — так зови меня, что тут стыдного? Даже матушка моя их в руки не берёт, с чего бы тебе не бояться?
— Угу... я понял, — тихо ответил Чуян.
Он действительно знал: если случается беда, всегда можно положиться на Цюньфэна. Знал, как сильно муж дорожит им. Да только на душе всё равно было скребло. С самого вчерашнего вечера в нём копошилась затаённая обида.
Обида... Да, именно она.
Из-за этой обиды он впервые за всё время не стал прижиматься к мужу во сне. Из-за неё же утром, преодолевая ломоту во всём теле, не захотел вымолвить ни слова и сбежал в городок — лишь бы не мозолить ему глаза.
Только сейчас Чуян окончательно осознал причину своей тягости. Но от этого понимания стало лишь запутаннее.
Он не мог взять в толк: отчего муж, готовый во всём идти ему навстречу и беречь его день и ночь, ночью вдруг превращается в совсем другого человека? В темноте он не желал уступать ни в чем. Прежде Чуян терпел боль молча, думая, что муж просто не замечает его мук. Но вчера... вчера он набрался смелости и слезно просил пощадить его! А тот всё равно не послушал...
Вспомнив ночные страсти, Чуян мгновенно угас, развернулся и молча ушёл в дом.
Цюньфэн остался один на один с недочищенной рыбой и снова тяжко вздохнул. Опять то же самое, что и утром! Хорошо хоть на этот раз пару минут рядом постоял...
Матушка Лю созвала родичей не только ради угощения. Главной причиной был тот самый дорожный ремонт.
Теперь строительство тракта перестало быть просто пустыми посулами Цюньфэна — дело официально одобрили власти. На радостях свекровь хотела отблагодарить второго дядю за неоценимую помощь.
Две тысячи лянов серебра! Кто в здравом уме одолжит такую пропасть денег без всякого залога и расписок? Никто, кроме родного дяди.
Естественно, подавать на стол одних лишь угрей было не гоже. Матушка Лю задумала приготовить ещё пару праздничных блюд.
Сушёный сладкий картофель, вылежавшийся на морозе пару ночей, набрал сладости — самое то для жарки в кипящем масле. А раз уж казан всё равно разогревать, стоило нажарить и прочих лакомств: картофельных ломтиков, пышных лепёшек да хрустящего хвороста, до которых так охоча вся семья.
— Чуян, бросай мелкие дела! Сходи-ка в кладовую, достань сушёного перца да истолки в каменной ступке. Цюньфэн любит жареную картошку с перечной посыпкой.
Чуян, подбрасывавший дрова в очаг, тут же отложил щипцы и направился в кладовую. Связки красного перца висели высоко на стене. Ему пришлось подставить скамеечку и тянуться на цыпочках. Едва он дотянулся до бечёвки, в двери появился Цюньфэн.
Мужчины редко заглядывали на женскую половину кухни без дела. Чуян обернулся, и Цюньфэн тут же придержал его за талию, помогая встать на пол. А затем забрал связку перца и легко встряхнул её:
— Давай я сам. У меня приправа вкуснее выходит.
— Цюньфэн, туда разве ещё что-то добавлять надо? Ты скажи — я сам сделаю. А ты иди к дяде, чаю попей, — попросил Чуян.
С детства привыкнув видеть, как старшие братья помогают по хозяйству, он вовсе не считал кухонную работу зазорной для мужчины. Ему просто казалось, что сам он делает слишком мало.
Все деньги в дом приносит муж, он же хлопочет о его брате... Неужто Чуян даже с перцем без чужой помощи не справится? Слишком уж обузой выходило.
Но Цюньфэн пришёл вовсе не из трудолюбия. Ему весь день казалось, будто с супругом происходит что-то странное. Но внешне Чуян выглядел обыденно — не похоже, чтобы гневался...
— Цюньфэн? — переспросил Чуян, видя, что муж молча уставился на него. Не желая навязываться, он развернулся и пошёл к печи.
Глядя на его удаляющуюся спину, Цюньфэн ощутил, как внутри вскипает глухая досада. Он всерьёз осерчал, бросил перец в каменную ступку у стены и шагнул прочь из кладовой.
Не успел он выйти, как из кухни раздался сердитый голос матери:
— Да что с этим окаянным делать?! Сам прибежал помогать, сам и сбежал!
Свекровь ругала сына, но вернуть его не могла — не мужское это дело, на кухне крутиться. Чуяну ничего не оставалось, как вернуться в кладовую.
Опустившись на корточки перед ступкой, Чуян ритмично опускал тяжелый пестик, и ему до безумия хотелось стукнуть этим пестиком себя по голове!
"И о чём я только думал прошлым вечером?"
Набрался дерзости выдвигать условия Цюньфэну! А когда тот не послушал — ещё и обиделся! Какое право он имеет обижаться? Разве в доме Лю он значит больше, чем эти сушёные стручки в ступке? Муж волен поступать с ним так, как посчитает нужным...
Чуян шмыгнул носом и только тут заметил, что в ступку капают слёзы. Испугавшись, он принялся торопливо вытирать лицо рукавом, и лишь убедившись, что щеки сухи, снова взялся за пест.
Когда приправа была готова, Чуян переключился на малый очаг: там в глиняном горшке томилась уха из угрей. Это блюдо он хотел приготовить для Хэйвы, да и сам втайне мечтал попробовать. За огнём требовалось следить в оба глаза — не давать ему ни разгораться слишком сильно, ни затухать.
* * *
Выскочив во двор, Цюньфэн первым делом направился ко второму дяде. Подойдя к нему с сумрачным лицом, он бесцеремонно сгреб того за рукав и потащил за собой.
Второй дядя, испугавшись его перекошенной физиономии, даже спорить не стал — безропотно поплёлся следом.
Цюньфэн привёл его в пустующий дядюшкин двор, распахнул ворота настежь, пару раз воровато оглянулся по сторонам и лишь затем, смущаясь и мня пальцы, тихо вымолвил:
— Дядя... я за советом пришёл.
И хотя уши его горели от стыда, он всё же спросил:
— Если ты не понимаешь, отчего тётушка на тебя осерчала... как ты её замаливаешь?
— Чего? Ты своего мужа-гэера, что ли, раскормил до обиды? — Второй дядя еле удержался от смеха. Он-то думал, беда какая стряслась, а парень просто не знает, как подобраться к молодой жене! — Ха-ха-ха!
— Дядя, не смейся! — Цюньфэн в досаде ерошил шевелюру, совершенно сбитый с толку. — Я правду не пойму, на что он дуется! С самого утра сам не свой.
Вот именно — с самого утра!
Только сейчас до Цюньфэна дошло: случись у них прежде подобная ночь, Чуян всегда нежился в постели подольше. А сегодня встал ни свет ни заря и сбежал!
Да и на заднем дворе... Он же сам подставил ему лавку! Прежде супруг с радостью уселся бы рядом, улыбался бы, помогал... А нынче только и вымолвил пару сухих, вежливых слов — и был таков!
Да и угрей когда чистил... Ведь боится же до смерти, а мужа не позвал! А когда Цюньфэн помог — даже спасибо толком не молвил! А история с перцем? Раньше он обязательно постоял бы рядышком!
— В общем, не ладно всё! Точно обиделся. Да только я ума не приложу — на что?! — Цюньфэн досадливо кряхтел. Ему не хотелось беспрестанно заискивать перед супругом, но и срываться на него он не желал. Потому и прибежал к дяде.
Он понимал: кабы не выговорился сейчас, так этот глупыш его ещё раз оттолкнёт — и Цюньфэн точно вспылит!
— С самого утра, говоришь? А ну-ка выкладывай, что ты вчера ночью натворил?
— Да ничего! Мы ночью угрей ловить ходили. Я всё боялся, что он замёрзнет, даже в воду его не пустил — он мне только бадью держал! — Чем больше Цюньфэн говорил, тем более обиженным себя чувствовал. В сердцах он даже бросил свирепый взгляд в сторону собственного дома.
— Ха-ха-ха-ха-ха!
— Дядя! Да что тут смешного-то?! — Цюньфэна уже начинал раздирать всклокоченный гнев, он искренне не понимал дядюшкиного веселья.
И действительно — смешного для него было мало. Цюньфэн чувствовал себя несправедливо задетым, но его насупленный, беспомощный вид до того забавлял дядю, что тот не мог сдержаться. Наконец-то и на этого бычка нашлась управа!
— Эх, племяш... Кабы на тебя отец осерчал, ты б с ним попрекаться стал. А тут — иди да отлупи его хорошенько! Побьёшь разок — сразу шелковым станет, — отшутился дядя, разводя руками.
Цюньфэн впервые в жизни смерил дядю таким тяжелым, презрительным взглядом, а потом дерзко выдал:
— А чего ж ты тётушку не лупишь, когда она гневается? Чего ж ты перед ней на задних лапках ходишь?
— Так то моя жёнка! — отрезал дядя. — А твой гэер — ты и думай, что делать.
— Ах так! — Разум возвращался к Цюньфэну, но ребячья упрямая досада взяла верх. Он выкрикнул: — А я пойду и твоему сыну бока набью для разрядки!
С этими словами Цюньфэн рванул к выходу, а дядя бросился догонять:
— Ах ты, щенок! А ну стой!
На пороге Цюньфэн оступился, дядя цапнул его за шиворот и махом даровал легкий щелбан по затылку.
И от этого щелчка в голове Цюньфэна будто вспыхнула молния.
Он замер на месте. Внезапно до него дошло.
— Хе-хе... Дядя... — Парень, только что получивший по затылку, вдруг густо покраснел и сам утянул дядю обратно во двор.
— Кхм-кхм! — Цюньфэн виновато кашлянул, огляделся по сторонам, точно вор на ярмарке, наклонился к самому дядюшкину уху и шепотом поведал о событиях минувшей ночи.
Чем больше дядя слушал, тем выше ползли его брови. Под конец рассказа он смотрел на племянника как на законченного идиота. Однако, прежде чем дать совет, дядя оглядел его с ног до головы и тихо пробормотал:
— И в кого ты такой дуболом?.. Неужто в городке с приятелями по весёлым домам не шастал?
— Да от меня вечно землёй несёт, какими уж тут заведениями! — отмахнулся Цюньфэн и снова уставился на дядю умоляющим взглядом: мол, не томи, учи!
— Эх ты... И как только земля таких глупцов носит! — Дядя сокрушённо покрутил головой. Похоже, всю свою сообразительность парень потратил на торговлю, а в житейских делах остался полнейшим чурбаном.
Одарив племянника очередным сочным подзатыльником, дядя принялся разъяснять:
— Ты на себя-то глянь! Плечи — во! Ручищи — во! Сила, как у дурного быка! А теперь вспомни, каков Чуян! Он же тоненький, худенький, словно тростиночка! Да он же отроду мужской ласки не ведал! Как его хрупкому телу вынести твои дикие замашки?! Да с такой резвостью твоя тётушка в молодые годы меня б на порог спальни месяц не пустила! Кхм-кхм...
Чуть не сболтнув лишнего о собственных молодых грешках, дядя вовремя осекся. Цюньфэн из вежливости расспрашивать не стал — его занимало куда более важное.
— Дядя... — Цюньфэн проникся глубочайшим почтением. Похоже, за этой наукой стоило идти именно к дяде.
Вскорости оба уселись на крыльце, обнявшись за плечи. Дядя шептал племяннику на ухо мудрые наставления, а Цюньфэн усердно кивал, для верности даже пальцы загибал — чтоб ничего не упустить.
— Дядя! Теперь-то я всё понял! Кабы знал — раньше бы к тебе пришёл! А этот собачий сын Янь Цицян — вот уж наплёл так наплёл!
Вспомнив, как Янь Цицян расписывал ему, будто "гэеры любят пожестче", Цюньфэн в душе грязно выругался на приятеля.
Поблагодарив дядю, он на крыльях подскочил и помчался домой. Дядя смотрел ему вслед и с теплотой вздыхал:
— Эх... И надо же, точь-в-точь как я в молодости. И отчего он не мой родной сын?..