Вчера Лю Цюньфэн успел обговорить семейные дела со стариком Го, а сегодня тот уже не пришёл: всех деревенских мужчин согнали на государственную повинность — латать дорогу.
Строительные работы у дома почти завершились, оставались лишь мелочи, не требовавшие особых хлопот. Зато Чэнь Чуяна одолела совсем другая забота.
Он собирался в эти дни торжища не пропускать, продавать плоды изюмного дерева. Да вот беда — оступился, повредил ногу, и неизвестно было, сколь долгим окажется лечение. Утром он тайком попытался ступить на левую стопу, но за ночь облегчения не наступило: нога совсем не держала вес.
Досадуя на собственную немощь, Чуян вспомнил вечерний разговор с мужем и решил выложить ему всё как есть. Цюньфэн, выслушав его, ненадолго застыл, а затем добродушно расхохотался.
Хоть он и не обронил ни слова, Чуян прекрасно понял причину этой смешинки: муж опять потешался над его страстью к медякам — сам хромой, а всё туда же, думает, как бы выгадать лишний грош.
Цюньфэн и впрямь не ожидал, что его гэер до сих пор печётся о той мелюзге с деревьев. Впрочем, беспокойство супруга он разрешил в одно мгновение: кликнул Шэнь Чангуя и поручил это дело ему.
Чангуй числился в доме работником, и помогать хозяевам было его прямой обязанностью. К тому же Цюньфэн положил ему плату. Товар ходовой, продавать его — одно удовольствие, а за полдня можно было с легкостью выручить два десятка медяков. Разве станет работник отказываться от такой удачи?
* * *
Линьцзы вернулся ещё вчера, притом с обидой на весь свет. Матушка Лю не выдержала, сходила в деревню за старой курицей и поставила тушиться сытный бульон, чтобы подкрепить силы внука. Чэнь Чуян остался во дворе подсоблять мужу. От арыка оставался нерасчищенным небольшой участок, и Цюньфэн давал работе последний законченный вид.
Пока кипело дело, Цюньфэн вынес на задний двор старый плетёный лежак, на котором прежде любила отдыхать бабушка, и усадил Чуяна рядом с собой.
К полудню задний двор превращался в благодать: его вовсю прогревало ласковое солнце, а высокая глухая стена надежно защищала от промозглого ветра. Складывалось куда уютнее, чем на переднем дворе.
На днях матушка Лю отрыла в сундуках несколько старых ватных кафтанов и велела Чуяну распороть их, чтобы сшить небольшое покрывало. Если накрыть им ноги в холода, телу сразу станет тепло. В семье Лю любили погреться у очага, но от долгих зимних вечеров перед огнём на коже ног легко высыпали зудящие красные пятна. Покрывало же спасало и от холода, и от жгучего жара.
Когда Чуян только вошёл в этот дом, свекровь щедро оделила его старыми вещами Чуньфэна — и осенними, и зимними. И пусть одеяния считались ношеными, для Чуяна каждое выглядело как совершенно новое. Матушка Лю тогда заикнулась было сшить ему новую одежду, но он решительно отказался. И хотя свекровь настояла на своём, сам Чуян не принимал эти обещания близко к сердцу.
Нынче, с наступлением заморозков, он облачился в тёплый кафтан, переданный Чуньфэном. Сперва он сидел лицом к стене, подле которой орудовал Цюньфэн, но вскоре правое ухо напекло на солнце, и он слегка повернул плетёное кресло спиной к свету.
Шорох движимой мебели привлёк внимание Цюньфэна. Заметив знакомый кафтан на плечах супруга, он отложил мотыгу и подошёл ближе.
Стоило мужу бросить работу, как Чуян отложил шитьё, взялся за стоявший на табурете чайник и налил ему пиалу свежего отвара. Цюньфэн осушил её одним махом, отставил посуду и опустился на скамью. Потянув за край полуразобранной одежонки, он небрежно проговорил:
— Завтра съездишь со мной в городок.
Чуян помнил, как Цюньфэн говорил о поездке к второму брату, чтобы отвезти тому кое-какие припасы. Решив, что муж собирается за покупками для Чэнь Цзианя, он не раздумывая согласился и мысленно принялся прикидывать, чем бы ещё порадовать брата.
Вслед за мыслями о Цзиане пришло и другое воспоминание. Чуян ведь хотел сшить Цюньфэну рукавицы, да совсем замотался и забыл! А ведь на дворе зима, править повозкой на морозе — верный способ отморозить пальцы. Надо скроить их как можно скорее.
— Цюньфэн, как освободишься после полудня, сходи к деревенскому охотнику. Спроси, найдётся ли у него заячья шкура. Если есть хорошо выделенная — ещё лучше. Купи парочку, я сшью тебе тёплые рукавицы.
Чуян подхватил распоротый кафтан, намереваясь продолжить работу, но ответа не последовало. Повернув голову, он столкнулся со смеющимися, чуть прищуренными глазами мужа.
— Что ты так на меня смотришь? — Чуян тут же уткнулся взглядом в шитьё.
Цюньфэн молчал, лишь подался вперёд, склоняясь к самому его лицу.
— Повтори, как ты меня назвал? Скользнёт моё имя с твоих губ ещё раз — мигом сбегаю.
Широкая голова мужа оказалась совсем рядом. Даже не поднимая глаз, Чуян ощущал на щеке его тёплое дыхание.
Слово «Цюньфэн» уже готово было слететь с языка, но в памяти вспыхнули вчерашние вечерние речи. Чуян отвернулся и, едва прикусив губу, тихо пробурчал:
— Не хочешь — не надо.
Цюньфэн привык к кроткому и послушному гэеру, а потому подобный отпор оказался для него полной неожиданностью. Он застыл с открытым ртом, на мгновение потеряв дар речи, скривил губы, пожевал щеку и в конце концов смущённо пробормотал:
— Ладно-ладно, купит тебе твой муж эти шкуры.
— Не мне, а тебе. Я тебе рукавицы делать собрался, — сжалился Чуян, видя, что тот слегка опешил.
Стоило мужу уяснить смысл его слов, как лицо Цюньфэна мгновенно просияло.
Окрылённый, он расхотел возвращаться к канаве. Подавшись боком, Цюньфэн уже протянул руку, чтобы сжать ладонь супруга, как на заднем дворе выросли Линьцзы и Лю Чуньфэн.
Едва переступив порог, Линьцзы заметно убавил шаг. Зато Чуньфэн бегом устремился к Чуяну, бесцеремонно беспрестанно подталкивая старшего брата в плечо, чтобы тот освободил место.
— Брат, иди уже работай! Я хочу сесть с а-Чу, он обещал вышивать меня научить!
Чуньфэн вчера промучился полдня, но узор на пяльцах выходил похожим на паутину, избитую дождём: нитки путались, образуя на ткани сплошное уродливое месиво.
Цюньфэн намеревался ещё немного позабавить супруга, но, потревоженный родственниками, лишь вздохнул и вернулся к мотыге. Едва он отошёл, как к нему наконец приплёлся неторопливый Линьцзы.
Племянник пришёл виниться. Он понимал, что вчера сболтнул лишнего, но выговорить слова извинений ему мешала гордость. Оттого каждый шаг давался парню с огромным трудом.
Эта жеманная нерешительность не укрылась от взгляда Цюньфэна, однако проявлять участие он не собирался.
С каждым годом этот племянник расстраивал его всё сильнее.
В детстве Линьцзы рос смышлёным и послушным мальчиком, но с возрастом пошёл вкривь и вкось — вылитая мать! Эгоистичный, не ведающий рамок, убеждённый, будто весь мир кругом виноват, а один он — чист и обижен. Сплошное наказание, а не парень!
— Второй дядя... вчера я был неправ, наговорил глупостей. Ты человек взрослый, не держи на меня зла, прости глупого, — Линьцзы стоял у самого бока Цюньфэна, уткнув подбородок в грудь и нервно теребя пальцы. Со стороны можно было подумать, будто перед хозяином стоит обиженная молодушка.
Видеть эту кислую мину Цюньфэн не мог — племянник висел над ним с таким видом, словно над ним совершили страшную несправедливость. Не желая вступать в пустые разговоры, дядя лишь скупо кивнул и отодвинул парня с дороги.
Поняв, что дядя сменил гнев на милость, Линьцзы бросил быстрый взгляд на Чуньфэна. Тот ободряюще кивнул ему, и парень наконец облегчённо удалился.
Среди всех домашних Линьцзы ближе всего сошёлся именно с Чуньфэном. Они были одногодками и в детстве, несмотря на разницу в положении, бегали вместе. Лишь перешагнув десятилетний рубеж, они перестали проводить целые дни за играми. Сегодняшний визит Линьцзы с поклоном к дяде — полностью заслуга Чуньфэна, который вытребовал у племянника это извинение.
Чуньфэн пришёл раньше и, застав дома одного Линьцзы, допросил его с пристрастием: отчего тот вспылил и дерзил дяде? И Линьцзы, выплескивая накопившуюся горечь, выложил младшему дяде всю правду.
Оказалось, вчерашняя буря вызвана была не только неудачами со сватовством и в учёбе, но и поведением родного отца.
— Старший брат где-то снюхался с каким-то гадателем, и тот наплёл ему, будто у Линьцзы нет судьбы стать богатым и знатным, — шептал Чуньфэн брату, едва Линьцзы скрылся за дверью. Он искренне пытался заступиться за племянника. — Зато, дескать, у рода Лю точно родится потомок, который прославит предков, да только он ещё не появился на свет.
— Старший брат не просто отказался нанимать учителя Линя для Линьцзы, он ещё и снадобья для укрепления мужской силы пить начал! Видать, вознамерился со своей новой бабой ещё одного ребёнка состряпать, — Чуньфэн сочувственно вздохнул и осторожно глянул на Цюньфэна. — Линьцзы столько лет был гордостью нашей семьи, а тут родной отец клеймо никчёмы навесил. Разумеется, у парня кошки на душе скребут. Брат, ты уж...
— А его никчёмность что, какой-то бродячий прорицатель определяет? Или слово деда — последняя печать?! — резко перебил брата Цюньфэн. Вспыхнувший гнев не только не угас, но вспыхнул с новой силой. — Нет способностей — значит нет! Нечего на гадателей сваливать! Не смей его оправдывать!
— Выходит, все его способности в том и состоят, чтобы на своих орать?! Если он такой ушлый — пусть сдает экзамен на сюцая и уткнёт деду нос! Пусть докажет, что он — надежда рода Лю! А не ждёт, пока домашние будут перед ним на цыпочках ходить, заглядывать в рот да дуть в задницу, боясь слово против молвить!
Хорошее настроение, навеянное разговором с супругом, развеялось без остатка. Раздосадованный Цюньфэн в сердцах бросил мотыгу, буркнул Чуяну, что отправился к охотнику, и широким шагом покинул двор.
После его ухода Чуньфэн остался стоять с кислым лицом. Чэнь Чуян в этой семейной ссоре чувствовал себя чужим и не знал, как подступиться с утешениями. Ему оставалось лишь слегка похлопать Чуньфэна по руке, указать на пяльцы и молча приступить к уроку.
* * *
У деревенского охотника дичи всегда хватало, а уж заячьих шкурок у него скопилось без счёта. Цюньфэн вернулся быстро, неся в руках целую охапку — явно больше двух штук.
Чуньфэн всё ещё сидел подле Чуяна, держа иглу словно дубину. Завидев это, Цюньфэн с откровенным пренебрежением двинул деревянный табурет младшего брата в сторону:
— Ты в детстве учиться не хотел, а теперь-то куда лезешь? Не мешайся под ногами!
Оттащив брата вместе с табуретом, Цюньфэн усадил своё тело прямо у ног Чуяна и, словно ребенок с сокровищем, принялся раскладывать добычу.
— Эти две серые — мне. А две ослепительно-белые — тебе. Завтра купим пару кати свежего хлопкового волокна, сшьём тебе новый кафтан, а этот мех пустим на воротник и манжеты. Красота выйдет, да и тепло!
Цюньфэн помнил, что вторая тётушка любила украшать одежду Чуньфэна пушистым мехом — выходило и нарядно, и от мороза спасало.
Чуньфэн, бесцеремонно подвинутый вместе с табуретом, приготовился было высказать брату всё, что о нём думает, но Цюньфэн лишь мельком смерил его строгим взглядом.
Братская перестрелка взглядами прошла мимо Чуяна. Он лишь бережно провел ладонью по мягкому ворсу, который протянул ему муж.
Выделанная шкура оказалась невероятно мягкой и шелковистой. Одеяние с такой отделкой обещало быть не только тёплым, но и удивительно красивым. Чуян не удержался и ещё раз погладил белоснежный мех, после чего благодарно кивнул Цюньфэну — по глазам гэера было видно, насколько ему дорог этот подарок.
Увидев радость супруга, Цюньфэн просиял и с удвоенным рвением взялся за мотыгу.
Чуньфэн, хоть и побубнил себе под нос для порядка, влезать между супругами больше не стал. Однако от его внимательного взгляда не укрылось, с каким нескрываемым обожанием брат заглядывал в глаза своему гэеру.
Чуньфэн прекрасно знал нрав старшего брата. Чтобы тот перед кем-то так выслуживался и угадывал каждое желание? Да никогда в жизни! Одолеваемый любопытством, он принялся пристально разглядывать Чэнь Чуяна.
То, что а-Чу хорош собой, Чуньфэн знал давно. Но сейчас, приглядевшись, он вдруг осознал: после свадьбы тот словно расцвёл.
Кожа его стала белее, гладкая и нежная, а глаза... Какими же удивительными стали его глаза! В них светилась такая чистая и светлая радость, точно в горном весеннем ключе, в котором можно разглядеть собственное отражение.
Быть может, чужой взгляд действительно ощущается физически. Цюньфэн вдруг обернулся и застал брата за тем, что тот беззастенчиво уставился на его супруга, буквально разинув рот.
— Ты чего на него вылупился? — Цюньфэн строптиво смерил брата взглядом.
Но Чуньфэн ничуть не испугался. Подперев подбородок обеими руками, он дерзко уставился на брата:
— А чего такого? Красивый он, вот и смотрю!
Чуян молча сидел подле них, не вмешиваясь в братскую перепалку. Прежде он считал своего мужа человеком добрым, но вспыльчивым и по-взрослому суровым. Кто бы мог подумать, что в нём таится столько мальчишества?
Вспомнив характер Цюньфэна, Чуян украдкой бросил на него взгляд. В день свадьбы лицо мужа показалось ему слишком холодным и отстранённым, вызвавшим невольный страх.
Кто же знал, что на этом суровом лице при улыбке пробивается едва заметная ямочка на левой щеке? Стоило Цюньфэну чуть прищуриться, как она проступала — и делала его невероятно милым.
* * *
Пока троица у задней стены шутила и работала, матушка Лю вовсю хлопотала у печи, туша курицу, а старший дядя по тётушке закончил ладить лестницу в правой комнате и перебрался в покои Цюньфэна.
День катился к вечеру, каждый был занят делом. Линьцзы же закрылся в своей прежней комнате и изо всех сил дулся на весь мир. Он и помыслить не мог, что в родном доме ему больше нет отдельного угла, и теперь придётся делиться постелью с этим оборвышем — Хэйва!
К тому же вся комната оказалась завалена вещами этого дикаря, а для его собственных манаток места почти не осталось.
На обиды Линьцзы никто не обращал внимания, кроме матушки Лю. Но за обедом парень ухитрился задеть и её.
Сегодня свекровь тушила курицу не в котле, а томила её в глиняном горшке над жаровней. Стоило горшку оказаться на столе и снять крышку, как по избе разнёсся такой густой, головокружительный аромат, что у всех присутствующих во рту пересохло.
Матушка Лю первым делом оторвала сочную куриную ножку и положила её в пиалу Линьцзы. Парень буркнул спасибо и принялся за еду. Вторую ножку свекровь отправила в чашку Хэйва. Мальчик тоже поблагодарил тётку, но Линьцзы тут же скривился и ядовито процедил:
— Быку здоровому только куриных ног и не хватало. Только переводить добро!
Прошлой ночью они спали в одной кровати, но, не взлюбив друг друга с первого взгляда, всю ночь делили место. Хэйва помнил, как Линьцзы порочил Цюньфэна, и решил отомстить за дядю — ночью он просто вытолкал заносчивого гостя на пол.
Матушка Лю хоть и души не чаяла во внуке, но и племянника обижать не хотела. Хэйва жил под чужой крышей, и если обделить его, мальчишка станет плакать в подушку. Свекровь насупилась, ничего не сказав, но отхватила жирное куриное крыло и уложила его в пиалу Хэйва.
— Спасибо, тётушка! — ухмыльнулся Хэйва. Линьцзы же окончательно омрачился, на его лице выступила глубокая обида.
Матушка Лю попыталась сгладить неловкость:
— Твой двоюродный брат ещё мал, ему расти надо.
— Расти?! Да он и так меня чуть не пришиб! А-най, ты бы знала, как он меня ночью с кровати спустил! На такой ширине вдвоём не уместиться? Да он нарочно!
— Ты сам у меня одеяло отбирал! — рявкнул Хэйва.
Мальчишки сцепились в мгновение ока. У матушки Лю разболелась голова, она не знала, кого утихомиривать. Цюньфэн тоже не выдержал этого гвалта — да и на мать у него накопилась досада!
Сердобольность матери уже в печёнках сидела! Вечно она принимает чужие обиды на себя!
Пока не поделили дом, госпожа Ли отравляла ей жизнь. Едва разъехались — её сынок приплёлся донимать мать!
— Матушка, впредь не подавай курицу целиком, — Цюньфэн смерил тяжелым взглядом двоих подростков, а затем уставился на их пиалы с куриными ножками. Ему безумно хотелось выбить эти чашки у них из рук. — Руби всё на мелкие куски, чтобы каждому досталось по кусочку! Вы только гляньте на этих лбов! Экие младенцы выискались — куриные ножки делить!
Не желая устраивать скандал при старшем дяде, Цюньфэн молча принялся уплетать рис, всем своим видом показывая: кто ещё обронит хоть слово — пожалеет.
Хэйва тут же прикусил язык, матушка Лю покорно закивала. Лишь Линьцзы, решив, что дядя снова цепляется к нему, выхватил недоеденную ножку из своей пиалы и с силой швырнул её прямо на стол.
— Не буду я это есть!
— Не хочешь — скатертью дорога!
Дядя и племянник сошлись взгляд в взгляд, и никто не собирался уступать. Но тут у Линьцзы подоспела подмога.
Родители парня, не выдержав затянувшейся отлучки сына, явились вслед за ним.
Госпожа Ли ещё с порога услышала грозный рык Цюньфэна. Войдя в дом и поняв, что слова адресованы её сыну, она залилась слезами и бросилась обнимать Линьцзы:
— Сиротинушка ты моя! Зачем ты приплёлся в чужой дом? Чтобы тебя с обеденного стола гоняли?! Ты доволен?! Думал, кроме матери с отцом ты кому-то нужен в этом мире?!
Госпожа Ли причитала, изливая желчь, и умело раздувала пламя в душе мужа.
Лю Юньфэн вспыхнул мгновенно! Багровея от ярости, он ткнул пальцем в лицо младшего брата:
— Второй! Ты границы-то не путай! Сам орал, что хочешь делиться, так не смей свою злобу на ребёнке вымещать! Есть претензии — мне в лицо говори!
— Ты с ума сбрендил?! — Цюньфэн больше не мог сдерживать клокотавший внутри гнев. Он прекрасно понял намеки Госпожи Ли, но бредовые обвинения старшего брата не лезли ни в какие ворота.
Цюньфэн и не подозревал, о чём думал Юньфэн. А тот был свято убеждён, что младший брат невзлюбил племянника из-за несправедливого раздела имущества — мол, Цюньфэн поддался порыву, а теперь локти кусает и отыгрывается на его семье.
Увидев старшего сына с невесткой, матушка Лю забыла про раздор. Она поспешила за чистыми пиалами, пытаясь усадить гостей за стол. Но супруги не просто увлекли Линьцзы к выходу, они ещё и успели щедро одарить свекровь ядовитыми словами.
— Матушка, я понимаю, вы теперь со вторым живёте и во всём его покрываете. Нас с Юньфэном вы за людей не считаете — ладно. Но Линьцзы — ваш родной внук! У вас сердце не болит смотреть, как его все скопом обижают?!
Уходя, госпожа Ли нанесла меткий удар в самое сердце свекрови. Матушка Лю, давно привыкшая к попрёкам невестки, лишь бессильно опустила руки.
Она хотела сказать Линьцзы, чтобы тот вел себя потише и не гневал деда, но парень, едва услышав о деде, вспыхнул ещё сильнее и крикнул прямо в лицо старухе:
— А-най! Ты мало того что за меня не заступаешься, так ещё и наговариваешь вместе со всеми! Только и знаешь: «повинуйся да повинуйся»! В чём я не повиновался?!
Выкрикнув это, Линьцзы бросился к дверям. Госпожа Ли побежала за ним, а Лю Юньфэн, посверлив мать тяжелым взглядом, молча взмахнул рукавом и удалился.
После ухода семьи старшего брата в избе воцарилась звенящая тишина. Лишь спустя долгое время Чэнь Чуян осторожно потянул Цюньфэна за рукав. Тот смерил супруга мрачным взглядом и громко произнёс:
— Впредь запирай ворота и днём. И чтобы ноги этой сволоты в нашем дворе не было!
— Муж... — Чуян не ожидал, что после долгого молчания Цюньфэн выдаст такое. Не успел он придумать, как успокоить мужа, как тот снова отрезал:
— Ты меня слышал? Никого из них внутрь не пускать!
— Цюньфэн... — вмешалась матушка Лю, но сын не стал её слушать.
— Если тебя это не устраивает — ступай жить к старшему брату!
— Цюньфэн! — подал голос молчавший доселе старший дядя. Чуян и вовсе испугался: слова мужа глубоко ранили свекровь. Пользуясь тем, что дядя взял слово, Чуян мёртвой хваткой вцепился в кафтан Цюньфэна, умоляя того извиниться перед матерью.
Но Цюньфэн остался глух к их просьбам.
— Я ради того и делил хозяйство, чтобы жить в покое! Старому самодуру спуску не давал, с чего бы мне перед его любимым внуком плясать?! Если он тебе дороже жизни — ступай к нему, удерживать не стану!
Бросив палочки на стол, Цюньфэн поднялся и выбежал из избы. Чуян порывался броситься за ним, но не мог оставить рыдающую свекровь. Ему ничего не оставалось, кроме как остаться и утешать старуху.
— Матушка... — Чуян не знал, какие слова подобрать. И сын, и внук были для свекрови родными людьми, и принять чью-то сторону она не могла.
Пока Чуян мучился в догадках, во дворе вновь раздался стук в ворота.