Семья Лю прислала свадебных лепёшек с щедрым избытком. Хоть народу во дворе Чэней собралось немало, близкой родни у братьев не водилось, так что праздничное угощение всё равно предназначалось односельчанам. Чэнь Цзиань умел складно говорить и, одаривая гостей, каждому с улыбкой приговаривал:
— Как вы кстати заглянули! А то пришлось бы нам самим по дворам ходить разносить.
Людям такие речи грели душу: выходило, будто подарки пеклись аккурат для них. Забрав гостинцы, соседи довольные расходились по домам.
Впрочем, покинули двор далеко не все: за стеной снова поднялся крик — старший брат со снохой опять сцепились в яростной перебранке.
— Всё из-за тебя, проклятая баба! Не сбеги ты к своей родне, разве вышло бы такое?! — Чэнь Да захлёбывался от злости. Чем дольше он размышлял, тем сильнее убеждался, что во всём виновата исключительно Вэй Дамэй. Не унеси её нелёгкая в отчий дом, не побеги он следом — непременно был бы на месте, когда сваты из дома Лю принесли выкуп!
Окажись он дома, не просто стребовал бы серебро, а заломил бы цену от всей души! Если уж Хромой Цао выложил двадцать лянов, то люди вроде Лю отвалили бы по меньшей мере тридцать, а то и все сорок!
— Тварь бестолковая, всё прахом пустила! — вместе с бранью полетела тяжёлая деревянная скамья, которую Чэнь Да пнул изо всей мочи.
Скамья со стуком отлетела и угодила прямо по ногам Вэй Дамэй.
Сама Вэй Дамэй тоже втайне корила себя за то, что сбежала и упустила такой куш, но не настолько, чтобы гнуть спину перед мужем. Поворчи Чэнь Да пару слов — она бы смолчала. Но он распустил руки, а этого она спускать не собиралась!
Удар пришёлся прямо по голени. Ногу пронзило острой болью, колено подкосилось, и женщина зашипела, судорожно поджимая ушибленную ногу.
Боль вперемешку с обидой заставила её затрястись от бешенства. Вытаращив глаза, она молча уставилась на мужа, а едва нога коснулась пола, сгребла ту самую скамью и со всего маха запустила ею обратно в обидчика.
— Чэнь Цзипин, скотина ты бессовестная! — заголосила Вэй Дамэй.
Слёзы брызнули из глаз от боли и унижения. Вспомнив про нищету семьи Чэнь и про то, как на них теперь станут коситься в деревне, она распалилась пуще прежнего и с истошным воем бросилась на мужа с кулаками.
Вообще-то Чэнь Да пнул скамью с досады, не собираясь всерьёз драться, и в первую секунду даже испугался, что попал. Но обида и ярость душили и его самого, а когда разъярённая баба влепила ему две звонкие пощёчины, планка окончательно упала. Он замахнулся в ответ.
Щёку обожгло огнём, в голове у Вэй Дамэй загудело. Осознав, что муж посмел ударить её по лицу, она окончательно взбесилась.
Словно безумная, она вцепилась в Чэнь Да, молотя его руками и ногами, а затем пустила в ход зубы — впилась ему в плечо мёртвой хваткой. Чэнь Да взвыл так, что эхо докатилось до самого въезда в деревню. Братья за стеной, разумеется, тоже всё слышали.
Полы в доме Чэней были простыми, глинобитными, так что разбиться было не обо что — супруги лишь мутузили друг друга, драли ногтями да отвешивали оплеухи. Шум стоял страшный, хотя увечья оставались чисто поверхностными.
Пока у соседей шла потасовка, зеваки подглядывали в щёлочку, предвкушая зрелище. Чэнь Чуян и его брат не обращали на шум внимания — они молча разбирали лежащие во дворе свадебные дары.
Цзиань прекрасно знал, какими бессовестными и склочными были старшие. Сейчас они сцепились от ярости из-за упущенного серебра, но стоит им остыть — явятся требовать свою долю подарков. Когда делили хозяйство, Цзиань сам обещал отдать им половину выкупа Чуяна. Раз так — лучше сразу всё разделить по совести.
— Лепёшки делить не станем. Ты женишься, тебе их и разносить, — сказав это, Цзиань отложил большую часть свадебных лепёшек, а всё остальное добро разделил ровно на две кучи.
Глядя на оставшуюся половину, он прикинул: к свадьбе Чуяна припасов хватит на несколько добрых столов. Он непременно позовёт всех, кто помогал им все эти годы, угостит свадебным вином и отблагодарит за доброту.
— Брат Цзиань, ты прав, лепёшки делить негоже, — подал голос один из оставшихся мужиков.
Во дворе ещё топталось несколько человек — сплошь арендаторы семьи Лю. Уходить они не спешили: то ли опасались новой свары между братьями и хотели присмотреть, то ли смекнули, что младший гэер Чэнь теперь без пяти минут их хозяин, и решили выслужиться.
Цзиань об их мыслях не догадывался, решив лишь, что сельчане больно праздны: поглазели, угощение взяли, а всё не уходят. Раз так — пусть потрудятся.
— Соседи, коль не заняты, подсобите перетащить эту кучу к старшим. Тяжело тут.
Одни только мешки с рисом да мукой от семьи Лю чего стоили! Вдвоём с Чуяном пришлось бы бегать взад-вперёд несколько раз, а мелькать перед глазами у старших лишний раз не хотелось.
Арендаторы с готовностью закивали. Раз уж будущий родственник хозяев просит, да ещё и лепёшки в руках, грех отказать в мелкой услуге. Мужики дружно взялись за дело.
С такой подмогой Чуян оказался не нужен, и брат отправил его в дом отдыхать.
Но Чуян без дела сидеть не стал — принялся перебирать оставшиеся лепёшки.
Обычным односельчанам полагалось по паре на двор, но семье Мэй этого было мало. С ними у братьев была особая связь: сколько Чуян себя помнил, все вкусности, перепадавшие им с братом, давали именно в доме Мэй. Да и народу там жило много, так что гостинец требовался солидный.
Достав плетёную корзинку, Чуян наполнил её доверху. При этом он тщательно пересчитывал каждую лепёшку: нечётное число нести нельзя, к несчастью.
Едва он закончил, в комнату вернулся Цзиань с широкой ухмылкой на лице.
— Ну и сцепились! — не сдержал злорадного смешка Цзиань. За долгие годы он привык видеть, как эта парочка измывается над ними с братом, но чтобы они рвали глотки друг другу — такого ещё не бывало. — Видать, теперь они будут драться часто.
Цзиань вдруг понял: прежде старшие не лаялись вовсе не из-за большой любви, а просто потому, что под рукой всегда были безответные мальчишки, на которых можно было сорвать злость.
В памяти всплыл один случай: как-то на праздник первого дня Нового года старший брат случайно разбил глиняную плошку. Вэй Дамэй тут же схватила метлу и отходила ею маленького Чуяна, заявив, будто тот слишком шумно раздувал огонь в очаге и тем самым напугал мужа.
Чуяну тогда едва исполнилось семь, а самому Цзианю — двенадцать. Они были слишком малы и беспомощны, чтобы защититься от вздорной невестки, и Цзиань мог лишь бессильно смотреть, как его младшего брата ни за что избивают в самый праздничный день в году.
— Второй брат, не думай о них. Пойдём лучше отнесём лепёшки семье Мэй, — мягко позвал Чуян.
Прежние сладости достались тем, кто сам пришёл во двор, но первым домом, куда братья решили пойти сами, обязательно должна была стать семья Мэй.
Братья махнули рукой на соседский шум: пусть хоть поубивают друг друга, у них были свои заботы.
У Мэев было несколько ветвей, и каждая относилась к сиротам с теплом. Братья никого не обделили, отмерив угощение по числу едоков в каждом доме.
Последними навестили Мэй Циншаня. Его муж, гэер Гу Наньфэн, души не чаял в Чуяне. Приняв корзинку, он тут же принялся расспрашивать о дне свадьбы.
Узнав, что всё назначено на девятый месяц, домочадцы Мэй переглянулись: слишком уж спешно! Но раз дата была оговорена, встревать чужим людям не пристало, и вслух никто ничего не сказал. Лишь на лице Гу Наньфэна застыла тревога.
Когда братья Чэнь ушли, Мэй Циншань заметил мрачный вид мужа и попытался его успокоить.
— Семья Лю ведь справная, зажиточная, — рассуждал Мэй Циншань. — Со второй ветвью я дело имел, а вот со старшей не доводилось. На днях наведаюсь в их деревню, поспрашиваю.
По его разумению, обе ветви семьи Лю выбились в люди, братья держались дружно, а значит, и нравом должны быть похожи.
— Зачем тянуть? Ступай завтра же! — настаивал Гу Наньфэн. — Сроки больно жмут, не к добру это. Если что неладно, надо сразу предупредить Чуяна. Пока свадьбу не сыграли, ещё можно дать попятную. В крайнем случае вернём семье Лю их выкуп!
— Ладно, ладно, схожу, — согласился Мэй Циншань.
Он всегда прислушивался к мужу, да и самому казалось странным: чем богаче дом, тем строже обычаи, а тут торопятся так, будто пожар тушат.
Поглядев в сторону дома Чэней, а затем на собственный задний двор, Циншань вздохнул. При чужих он смолчал неспроста: в его семье росла незамужняя девица на выданье. Начни они без толку хаять жениха Лю, деревенские тут же зашепчутся, мол, завидуют чужому счастью да палки в колёса вставляют.
* * *
О тревогах семьи Мэй братья Чэнь и не догадывались. Их сердца полнились чистой радостью, а Цзиань с головой ушёл в сборы приданого.
Сбережений у них кот наплакал, поэтому Цзиань решил занять пять лянов серебра. Дорогих вещей ему не купить, но самое необходимое для младшего брата он справит во что бы то ни стало.
Пока старший ломал голову над приданым, жизнь самого Чуяна текла привычным чередом. Он по-прежнему ходил в горы за грибами да дикоросами, косил траву байцао, а в полдень плёл соломенные лапти и брался за шитьё. Вот только кое-что вокруг всё же переменилось.
Теперь, стоило ему выйти на деревенскую улицу, навстречу сыпались приветливые поклоны и улыбки. Все были с ним подчёркнуто вежливы, и никто больше не смел глядеть косо или делать вид, будто его не существует.
В один из таких дней Чуян сидел на пороге и плёл лапти. Завидев гостей из семьи Мэй, он поспешно отложил стебли травы, но не успел даже поздороваться: Гу Наньфэн схватил его за руку и буквально втащил в комнату.
— А-Чу, нельзя тебе за него идти! Расстраивать надо помолвку! — взволнованно выпалил Гу Наньфэн.
Глаза его покраснели от подступивших слёз, а во взгляде читалась жгучая жалость.
Чуян не на шутку испугался. Неужто молодой хозяин Лю оказался каким-нибудь мерзавцем? Сердце ушло в пятки, слова застревали в горле:
— Ч-что такое?.. Что случилось?..
Наньфэн не стал ходить вокруг да около и выложил всё начистоту:
— А-Чу, ты ведь ничего не знаешь! Этот Лю Цюньфэн уже был сговорён с другим человеком! Да только суженый взял и вышел замуж за другого, а этот из упрямства ни на ком жениться не хотел! Он до сих пор о нём сохнет! Если в сердце у мужика сидит другой, ты в том доме только слёзы лить будешь!
— А?..
Страх, сжавший горло, мгновенно отпустил. От былой паники не осталось и следа, а на губах юноши даже промелькнула лёгкая улыбка:
— Брат Наньфэн, так вот вы о чём... А я-то испугался, что он картёжник или горький пьяница! До смерти меня напугали.
Погладив себя по груди, чтобы унять дрожь, Чуян усадил гостя на лавку и бросился к сундуку за припасёнными свадебными лепёшками, чтобы угостить супругов Мэй.
— Второй брат Мэй, брат Наньфэн, пустое это, не о чем тут тревожиться, — ласково приговаривал Чуян. — Тот человек уже замужем, ну и пусть сохнет, коли охота. По мне, так жениха даже жалко: были сговорены, суженый должен был стать его половинкой, а ушёл к чужому... Эх!
Чуяну хотелось сказать, что тот человек поступил дурно, но он сдержался: всей правды он не знал, вдруг на то были причины? Негоже судить незнакомцев почём зря.
Супруги Мэй опешили от такого спокойствия. Заметив их растерянные лица, Чуян поспешил добавить:
— Честное слово, пустяки. Уж лучше пусть будет верным и совестливым, чем злым да жестоким. А любит он кого-то или нет — жить нам это не помешает.
— А-Чу, глупый ты ещё, не смыслишь ничего! — с жаром возразил Гу Наньфэн. — Если в сердце у него пустота к тебе, ох и солоно придётся! Ты ведь не знаешь... вот я в своё время...
— Знаю я всё, брат Наньфэн, — тихо перебил Чуян.
Он и впрямь знал. Знал, что для Гу Наньфэна брак со вторым братом Мэй был не первым, и что прежний его муж был человеком богатым и родовитым. Знал и то, что тот бывший муж в итоге взял в жёны родного брата Наньфэна, и от этой невыносимой обиды Наньфэн сбежал в деревню Мэй.
Но сам Чуян был слеплен из другого теста. Он не станет лить слёзы из-за того, что в сердце чужого мужчины живёт кто-то другой.
Ну помнит он кого-то — и что с того? Разве это помешает Чуяну стать законным хозяином в доме Лю? У семьи Лю полно земли, дом полная чаша — войдя в их семью, он наконец-то перестанет голодать и мёрзнуть. Более того, если родня жениха сдержит слово, после свадьбы он сможет принести второму брату целых пятьдесят лянов серебра!
Земля, сытость да серебро в кармане — вот что по-настоящему имеет вес на этом свете. Всё остальное — пустой морок. Лишь бы было что поесть, во что одеться да чтобы не били и не бранили почём зря.
А до остального ему и дела нет.