Когда Лю Цюньфэн вернулся, Чэнь Чуян еще не закончил растирать острый перец — как раз подсыпал в ступку щепотку душистого сычуаньского.
Цюньфэн присел рядом, безапелляционно отобрал тяжелый каменный пестик и расплылся в довольной ухмылке, так что глаза превратились в узкие щелочки. Чуян глянул на свою опустевшую ладонь, подался чуть в сторону, но не успел сделать и шага, как Цюньфэн перехватил его за предплечье.
Матушка Лю высунулась из кухни, увидела, как сын держит Чуяна за руку, с облегчением отмякла и вернулась к тесту, едва сдерживая смех. Вторая тётушка, подбрасывавшая дрова в очаг, вопросительно кивнула ей, мол, что там? Матушка мигнула в ответ, улыбаясь во весь рот, и тётушка тоже тихонько зашипела от удовольствия. Молодые посвистели-посвистели, да и передумали ссориться — не прошло и пары минут.
Чуян, удерживаемый за руку, молчал и не вырывался, даже взглядом не одарил мужа. Цюньфэну в таком положении работать было неудобно: он разжал пальцы, скользнул ладонью вниз, ласково сжал узкую ладонь Чуяна и лишь затем взялся за пестик. Одной рукой придерживал тяжелую каменную ступку, другой ритмично и мощно дробно ухал, превращая смесь перца и приправ в душистую крошку.
Чуян вовсе не считал, что они поссорились, но от поведения Цюньфэна веяло явным желанием выслужиться. Понаблюдав за его усердием, Чуян поднялся и ушел, но тут же вернулся с низким деревянным табуретом.
— Сокровище мое, — позвал Чуян.
Цюньфэн сразу понял, к чему тот клонит, но садиться не стал — вместо этого усадил самого Чуяна. Сидеть на низком табурете Чуяну было не слишком удобно, в пояснице отозвалась вчерашняя ломота, но он не произнес ни слова жалобы, тихой тенью оставшись подле мужа.
С мощной силой Цюньфэна дело пошло куда быстрее, и вскоре перечная паста была готова.
Едва закончив, Цюньфэн потянул Чуяна за собой в спальню. Поутру, поднимаясь с постели, он оглядел их комнату и вознамерился полностью перекроить здесь лад.
Прежде, когда тут жила матушка, кровать стояла ближе к выходу, а гардеробный шкаф ютился в глубине. Цюньфэн же задумал передвинуть ложе в самый дальний угол, вплотную к бревенчатой стене. У изножья останется место для лестничного пролета на второй этаж, а под самой лестницей устроится шкаф — и с глаз долой, и полезную площадь не заедает.
— А возле окна поставим туалетный столик и низкую кушетку — вроде той, что на втором этаже. В холодные дни сможешь сидеть там с книгой или шитьем: и света в избытке, и сквозняком не продует.
Цюньфэн, кивая собственным мыслям, разглядывал угол, а затем повернулся к Чуяну:
— Ну как, ладно будет?
— Ладно, — отозвался Чуян. Насчет перестановки утвари у него особых соображений не водилось: комната небольшая, где ни поставь — все под рукой.
Однако задумка Цюньфэна этим не ограничилась.
— Надо бы нам прорубить отдельную дверцу прямо в купальню, — продолжал он. — А то выйдешь после горячей воды, да через весь двор в спальню — не дело.
Сам-то он холода не замечал, а вот за супруга опасался: гэер был хрупкого сложения, мерзлик куда пуще матушки. Распариться в бане, а потом подставить распаренное тело ночному ветру — недолго и недуг подхватить. Лучше уж сразу пресечь эту опасность.
Старший дядя по тётушке на днях как раз закончил лестницу для соседней комнаты и приготовил ступени с перилами для их спальни. Оставалось лишь выпилить пару досок в перекрытии да приладить пролет. Цюньфэн не хотел, чтобы в их спальне постоянно толпились чужие люди, а потому решил сразу обговорить с дядей и устройство дверцы в купальню.
Если к перемещению шкафов Чуян отнесся прохладно, то при вести о собственном выходе в купальню глаза его заметно просветлели. Цюньфэн, чутко ловивший каждое движение его лица, тут же приметил эту радость и, не откладывая, отправился искать дядю.
Оставшись в комнате один, Чуян не спешил выходить. Он присел на край постели и притих. Голова его была занята событиями минувшей ночи и сегодняшнего утра. Он вспоминал дни, когда они только сговорились с Цюньфэном, и сравнивал их с тем, что чувствовал теперь.
В дни сговора пределом его мечтаний было сытно поесть, одеться в тепло да жить без побоев — чтобы свекровь оказалась нелишне строгой, а муж — человеком честным и нерукосудным. О большем он и помыслить не смел. Ныне же судьба одарила его щедростью, стократ превышающей те робкие надежды... А он, выходит, еще и недоволен?
Прошлой ночью он возомнил о себе лишнее, обиделся на мужа за то, что тот не проявил к нему должной чуткости, а наутро и вовсе ходил с кислой миной. Подумать только: от хорошей жизни совсем потерял голову! Но пуще всего его поразило иное: за эту своенравную строптивость муж не то что не выстирал его руганью, а напротив — стал захаживать вокруг него еще бережнее и ласковее.
Чуян шмыгнул носом, смущенно потер горящие щеки и погладил ладонью покрывало. Впредь он ни за что не станет капризничать. Пусть муж поступает так, как считает нужным — к любой ласке и к любой страсти можно постепенно привыкнуть.
* * *
На обед матушка Лю нажарила гору хрустящих жгутов из теста. Жареную стряпню надлежит есть с пылу с жару, так что к моменту, когда накрыли на стол, все уже успели перекусить. Когда вернулся Хэйва, матушка первым делом налила ему большую пиалу густого навара, приказав выпить дочиста, и принялась беспрестанно подкладывать парню лучшие куски.
Бульон из речного угря, томленный на малом огне, вышел молочно-белым, наваристым, а само мясо — нежным и сочным. Выпьешь такую пиалу — и по жилам сразу разливается благодатное тепло.
Перед Чуяном тоже стояла пиала с белым бульоном, а в руке он держал хрустящий жгут. Матушка Лю при замесе теста всегда добавляла немного вытопленного масла из семян рапса, отчего стряпня приобретала особый сливочный аромат, не подгорала и буквально таяла во рту.
Хэйва, уставившись на мягкий валик, подложенный под бедра Чуяна, с простодушным любопытством спросил:
— Маленький братец, ты что, упал?
Чуян как раз заправил за щеку кусок хрустящего теста, потому намерено раздул щеки, делая вид, что рот его занят. На выручку пришла матушка Лю, ответив с невозмутимым видом:
— Братец твой ростом не вышел, вот и подкладывает подушку, чтобы до блюд тянуться удобнее было.
— И то правда! — воскликнул Хэйва. — Он у нас и впрямь невысокий, даже ниже братца Чуньфэна!
Хэйва рос пастушком, с деревенской сорванной детворой не путался, а потому оставался непьяным от житейских хитростей ребенком. Он ни капли не усомнился в словах тётушки, кивнул с глубоким мнением и даже кивнул на Лю Чуньфэна, подтверждая свои слова.
Чуян сперва лишь смутился, но теперь почувствовал досаду. Ростом он действительно не вышел, хоть и был старше Чуньфэна на пару лет, а все ж таки уступал ему полвершка.
— Ешь больше, ты еще молодой, вытянешься, — Цюньфэн смерил Хэйву предупреждающим взглядом и положил супругу лучший кусок угря. А чтобы слова звучали убедительнее, привел в пример матушку: — Бабушка говорила, матушка наша после замужества еще на целую голову выросла! Вот пообедаем, измерим твой рост у косяка, а через год проверим — точно выше станешь.
Цюньфэн защищал супруга беззастенчиво и открыто, нимало не смущаясь смешков родни. В их деревне — да и во всех окрестных долах — мужики перед людьми обычно скромничали, жен да гэеров не хвалили, дабы не стать посмешищем. Какая бы похвала ни полагалась, ее оставляли чужим языкам.
Слова Цюньфэна хвалой не назвались бы, но звучали куда теплее любой похвалы — он у всех на глазах ласкал и ублажал своего гэера.
При старших Чуяну стало совсем неловко, но Цюньфэн всегда вел себя так — что при людях, что наедине. Чуян скрытно протянул руку под стол, легким шлепком огладил ногу мужа и едва заметно кивнул, позволяя этой теме угаснуть.
Затем Второй дядя завел речь о предстоящей починке дороги, засыпав Цюньфэна похвалой. Воспользовавшись случаем, Цюньфэн еще раз строго наказал домашним молчать и о дороге, и о лакричном лесе, и о закупленных им горных угодьях. Ему не хотелось, чтобы в округе раньше времени расходились слухи.
Старший дядя по тётушке не совсем понимал, зачем скрывать столь добрые вести, ведь эдакое дело придает роду небывалый вес, но Цюньфэн всегда отличался рассудительностью. Дядя лишь кивнул: не говорить так не говорить, Цюньфэн — не Юньфэн, попусту пыль в глаза пускать не станет.
Когда с дорогой закончили, дядя упомянул о перестройке в спальне Цюньфэна, сокрушенно качая головой: мол, молодежь нынче неугомонная, все бы им переиначивать.
Цюньфэн не считал свои задумки блажью: если в комнате станет удобнее, к чему терзать себя неудобством?
Беседа текла ладно и весело, но тут порог снова переступил Линьцзы. По его насупленному виду сразу стало понятно: парень опять переругался с домашними и сбежал.
Линьцзы был единственным внуком матушки Лю, и та души в нем не чаяла. Игнорируя недовольный взгляд сына, она усадила внука за стол, принявшись потчевать да расспрашивать. Но парень лишь молча уплетал еду, не роняя ни слова.
После обеда дядя с Цюньфэном условились позвать каменщика. Сам дядя был плотником и за пролом в бревенчатой стене под дверной проем браться опасался — сделаешь не так, и вся стена поплывет. Поиски мастера дядя взял на себя и вскоре отбыл. Едва за ним закрылась дверь, матушка Лю снова принялась допытываться у Линьцзы, что стряслось. Теперь, когда чужих в доме не осталось, парень наконец разжал зубы.
— Я хотел стать учеником учителя Линя! Просил дедушку сходить к нему да снести достойные подарки, а дед мало того что отказал, так еще и выстирал меня последними словами!
Учитель Линь, о котором шла речь, был старым сюцаем из уездного города. Сам он выше этого чина не поднялся, зато из его школы вышло несколько чжужэней и даже один цзиньши! В уезде его почитали за великого мастера, и зажиточные семьи из кожи вон лезли, лишь бы пристроить своих сыновей под его начало.
Цюньфэн ученых степеней не имел, но об учителе Лине, разумеется, слыхал. Опустив глаза на раскрасневшегося от обиды племянника, Цюньфэн не сдержался:
— Да если бы дед и пошел к нему с подарками, ты-то сам кто такой? С какой стати мастеру брать тебя в ученики? Ты и так учишься в лучшей академии уезда, да только за столько лет хоть на вершок продвинулся?
Линьцзы и без того считал себя несправедливо обиженным и рассчитывал найти у бабки сочувствие, а получил лишь суровую отповедь от дяди. Будучи барчуком, не знавшим отродясь никакой нужды, он в запальчивости сбросил всякую почтенность, смерил Цюньфэна презрительным взглядом и выплюнул:
— Кто я такой, я знаю! А вот ты кто? Я хоть и плох, а все ж ученик-туншэн! Я могу сдать экзамены на сюцая и принести славу роду Лю! А ты? Ты кто такой? Двадцатилетний бездельник, живущий на родительские хлеба! Какое ты имеешь право учить меня?!
От этих слов лица присутствующих — даже Второй тётушки — вытянулись, а сам Цюньфэн лишь прищурился. Внезапная вспышка племянника показалась ему нечистой.
С чего бы парню так бесноваться из-за отказа в учителе? Тут кроется нечто большее. Неужто Цюньфэн угадал в прошлый раз, и та девица из зажиточного дома действительно дала ему отворот-поворот?
Эта мысль мгновенно успокоила Цюньфэна.
Губы его тронула едва заметная усмешка. Он скрестил руки на груди и молча уставился на Линьцзы, созерцая его кипящую ярость. Похоже, догадка попала точно в цель.
В прошлый приезд Линьцзы, услышав намеки дяди на истинные чувства девицы, наверняка побежал к ней переспрашивать. И, получив жесткий отказ, воспылал гневом. Решил, будто девица пренебрегла им из-за низкого чина, и вознамерился во что бы то ни стало выбиться в люди, дабы заставить ее локти кусать. Но дома его порыв не поддержали, денег на знаменитого учителя не дали, да еще и отругали. Вот он и прибежал срывать злобу на родных.
Цюньфэн и не подозревал, что его беглые выводы с точностью до единого слова совпали с правдой!
Линьцзы, выплюнув дерзость, сперва сам испугался: крутой нрав второго дяди был ему ведом. Но, к его изумлению, Цюньфэн не вспыхнул и не бросился на него с кулаками.
Взгляд дяди до боли напомнил Линьцзы взгляд той самой спесивой девицы — глубокий, холодный и полный презрения.
— Что ты на меня смотришь?! — закричал Линьцзы, срываясь на фальцет, чтобы заглушить подступающий страх. — Разве я не правду сказал?!
Его ткнутый в грудь Цюньфэна палец не успел замереть, как Второй дядя, не выдержав этого непотребства, шагнул вперед и отпустил племяннику звонкую пощечину.
Все замерли от изумления. Второй дядя поднял руку на внука! Вторая тётушка опешила пуще всех: она знала, как брат Лю Юньфэн с женой пекутся о своем первенце. Кабы Линьцзы вернулся домой с синяком, его мать, Госпожа Ли, сожрала бы их семейство без соли!
Вторая тётушка с темным лицом бросилась было утихомирить Линьцзы, но тот зажал щеку, выкрикнул дяде пару дерзостей и выскочил за порог.
На дворе уже сгущались сумерки. Матушка Лю с плачем устремилась следом за внуком. Второй дядя стоял как вкопанный, пока жена отпускала ему тумаки по плечам:
— О чем ты думал?! Какое тебе дело до того, каким он вырастет?! Разве ты ему отец?! При такой-то матери его разве переиначишь?! На кой черт ты влезаешь в эту грязь?!
Чуян с Хэйвой побежали за матушкой, а Лю Чуньфэн остался подле родителей. Цюньфэн тоже не сдвинулся с места — бегать за дрянным мальчишкой он не собирался.
Пока тётушка чихвостила мужа, Цюньфэн мигнул Чуньфэну, и братья подхватили мать под руки с двух сторон, принявшись утихомиривать ее ласковым словом:
— Тётушка, паршивец сам виноват, дядя просто защитил меня. Не гневайся. Если золовка прибежит скандалить, я сам с ней переругаюсь! Тебе с этой сварливой бабой связываться не по чину, а я — мужик простой, чинов не имею, мне хоть стар, хоть млад — всех переспорю.
Слова Цюньфэна попали в самую точку, и тётушка, тяжело вздохнув, немного остыла.
Чуньфэн тут же вставил:
— Я и сам хотел ему врезать, да отец опередил. Все едино кто-то из нас должен был его учить!
— Ты еще поучи меня! — вспыхнула тётушка и, махнув рукой, сердито ушла к себе.
Чуньфэн недоуменно почесал затылок:
— Я же ничего плохого не сказал...
— Дурень, — качнул головой Цюньфэн. — Поддакнул бы матери, и делов-то. Ты же знаешь, она не любит встревать в дела старого дома.
После раздела имущества свекровь со старшим сыном отделились, и только тогда Вторая тётушка стала заглядывать в этот дом. Но проклятые старые обиды никуда не делись: все знали, что бабушка рано или поздно попытается вытянуть из семьи второго дяди последние соки.
За тётушкой ушел и Второй дядя. Цюньфэн отправил Чуньфэна домой, а сам вышел за ворота — не за Линьцзы, а встретить матушку с Чуяном.
Линьцзы, выскочив из дома в ярости, постепенно сбавил шаг. На дворе темнело, да и идти ему, кроме как к бабушке, было абсолютно некуда.
Вскоре матушка Лю нагнала внука. Цюньфэн встретил их у самого въезда в деревню, одарил парня сочным косым взглядом, но тут же нахмурился: его гэер пришаркивал на левую ногу.
Цюньфэн подоспел к супругу, подхватил его под локоть и попутно отвесил Линьцзы поджопник:
— Совсем издурился,жеребец дурной! Чуть что — сразу в бега!
Линьцзы, уже остывший, лишь плачевно скривился и уставился на бабушку. Матушка Лю ткнула Цюньфэна кулаком в спину и повела внука за руку.
— Упал, что ли? — тихо спросил Цюньфэн у супруга.
— Поскользнулся, — вздохнул Чуян. — Ногу подвернул.
Зимой земля сухая да скользкая. Чуян торопился, да и после ночи тело слушалось плохо: наступил на мелкую гальку, стопа завернулась вовнутрь, и лодыжка мгновенно вспыхнула болью.
Видя, что Чуян не может ступить на левую ногу, Цюньфэн без лишних слов опустился перед ним на одно колено:
— Полезай на спину.
Селяне еще не улеглись спать, и Чуян, опасаясь людских языков, упрямился. Но Цюньфэн отрезал:
— Либо на спину, либо на руки подхвачу. Выбирай.
— На спину... — Чуян вздохнул и приник к его широким плечам.
Пока они шли к дому, им действительно попалось несколько соседей. Кое-кто с улыбкой качал головой, а кто-то и пошутить норовил. Чуян от смущения прятал лицо на плече мужа, а Цюньфэн степенно пояснял каждому:
— Ногу подвернул. Если пешком пойдет — вовсе опухнет.
— Ох, подвернул! — кивал какой-то дядька из рода Лю. — Тогда правильно, Цюньфэн. Придешь домой — растирай целебным снадобьем, чтобы застой крови разогнать.
— Спасибо, дядя, так и сделаю.
Чуян был до того хрупок, что у Цюньфэна сжималось сердце. Вернувшись домой, он первым делом достал кувшин с аптечным вином. Линьцзы тем временем устроили в комнате Хэйвы — другого места для него не нашлось.
— Больно? — Цюньфэн бережно растирал распухшую лодыжку. Силы в его руках было в избытке, и хоть он старался действовать мягко, Чуян все равно закусывал губу.
Чуян знал: если подвернутую ногу не выходить как следует, сустав так и останется слабым и будет норовить вывернуться при каждом неверном шаге. Потому он сжал зубы и накрыл ладонь Цюньфэна своей:
— Посильнее три. Не жалей.
— И откуда в тебе столько терпенья? — проворчал Цюньфэн, чувствуя тонкость этой лодыжки, и сердцем снова затосковал по ее хрупкости.
* * *
До самой ночи Чуян молчал, а Цюньфэн, улегшись под одеяло, еще долго ворчал на бестолкового племянника.
Когда смуглая рука мужа привычно опустилась ему на талию, Чуян инстинктивно подался назад, но тут же опомнился и сам прижался к горячей груди Цюньфэна.
Цюньфэн еще вечером заметил эту робкую отстраненность. Почувствовав, как Чуян замер, он перехватил его ладонь и несколькими легкими движениями ударил ею себя по щеке.
— Сокровище мое! — перепугался Чуян, вырывая руку. — Ты что делаешь?!
— А-Чу, — тихо произнес Цюньфэн, и в голосе его звучала глубокая нежность. — Ты мне супруг, а не работник. Если тебе что-то не по нраву — говори. Если не хочется... даже в постели — скажи «нет».
Ладонь Цюньфэна медленно опустилась ниже, мягко накрыв затекшую поясницу Чуяна, но от следующих слов мужа гэер забыл о телесной ломоте.
— Если я в беспамятстве заиграюсь и не услышу — бей меня. Бей по щекам, спихивай с постели, не бойся.
— Что ты такое говоришь... — прошептал Чуян, сгорая от смущения.
Но поверх смущения его душу затопила волна небывалого тепла. Муж искренне промышлял о нем, готов был укрощать собственную страсть ради его покоя!
Боль в ноге словно растворилась. Чуян крепче вцепился в ночную рубаху Цюньфэна, всем телом прижал к нему и ласково коснулся пальцами той щеки, по которой только что сам же и ударил.
— Не буду я тебя бить... — тихо, но твердо молвил Чуян. — Что бы ты ни сделал, ни за что не ударю. Ты и так... слишком, слишком добр ко мне.