Младшая тётушка с сыном приплись на подворье с елейными улыбками. Впрочем, когда они заметили, что сидевшие под навесом крыши хозяева не спешат выходить им навстречу, физиономии у гостей слегка вытянулись. Потеряв первоначальный пыл, они всё же не стали открыто проявлять недовольство и, с порога окликая Лю Цюньфэна, устремились прямо к нему.
— Цюньфэн а! Вот и вернулись, аккурат вовремя! Пшеничную межу как раз закончили. Вчера вечером наш отец пересчитал помятые хлеба, так что я принесла тебе итоговое число. Мы ведь родня, дашь деньги, когда сможешь.
Говоря «дашь, когда сможешь», тётушка уже всей душой готовилась сгрести медяки и сразу отбыть восвояси.
Пшеницу в этих краях убирали на пятую луну, а нынче стояла уже десятая. Урожай семьи Лю давно распродали, оставив лишь скупую долю себе на прокорм, так что никакого зерна для неё в доме заведомо не водилось. Но если у Лю нет зерна, то уж серебро-то сыщется! А значит, вынь да положь деньги.
Лю Цюньфэн тем временем неспешно уложил для Чэнь Чуяна мягкую подушку, ласково похлопал супруга по плечу, показывая, чтобы тот сидел спокойно, и лишь после этого сделал несколько шагов навстречу визитёрам.
На лице его просияла самая приветливая улыбка:
— Тётушка, что-то тут не сходится. Вчера я лично ходил на поле: пшеница у вас стоит целая и невредимая. Я своими глазами смотрел, так что ошибки быть не может.
— Ты это на что намекаешь?! — Елейную угодливость с лица тётушки как ветром сдуло.
Она прекрасно знала крутой нрав крутившегося перед ней племянника и понимала, что сговорчивостью тот никогда не отличался. Но ведь их поле урезали! Каким бы упрямым вымогателем Цюньфэн ни был, за нанесённый урон он обязан заплатить!
Ли Ляньшань с малых лет не раз получал от Цюньфэна по шее, а потому питал к старшему кузену смесь глухой ненависти и суеверного страха. Но едва заподозрив, что Цюньфэн вознамерился обвести их семью вокруг пальца, он мгновенно позабыл былую робость. Ткнув пальцем в сторону заливных полей, парень визгливо запричитал:
— Второй брат, ты о чём вообще говоришь?! Что значит «пшеница цела»?! Знаешь, сколько нашего хлеба там помяли?! Пусть мы и родственники, но счёту нужен порядок! Ваша межа испортила наш урожай — платите!
— Вот именно! — подхватила подскочившая тётушка. Разъярённая, она всё же старалась держать себя в руках и не переходить на откровенный визг. — Ты сам в тот день сказал: сколько вытопчете, за столько и заплатите!
Наблюдая за метаниями этой парочки, Лю Цюньфэн ощутил в душе непередаваемое услаждение.
Его младшая тётушка отличалась редким бесстыдством: наотрез отказываясь содержать престарелых родителей, она при этом отчаянно рвала зубами семейное добро. Заливное поле, прилегавшее к земле предков семьи Лю, вообще-то принадлежало младшему дедушке. Но тот нынче жил у старшей дочери, а его участок прибрала к рукам эта пройдоха — просто закатила в свое время дикую истерику с катанием по земле и вымогательством.
Вот только Лю Цюньфэн отродясь не отличался мягкосердечием. Более того, он был удручающе памятлив на обиды!
Эта тётка при каждом удобном случае изгалялась над его матерью. С какой стати он станет дарить ей хоть один медяк? Давая давешнее обещание, Цюньфэн заранее оставил себе лазейку. Если после постройки новой гряды их пшеница пострадает — он возместит сполна. Но пострадала ли она? На поле, законно принадлежавшем семье тётушки, все побеги стояли невредимы. Так за какой надобностью ему раскошеливаться?
— Всё верно: сколько помяли, за столько и отдам, — с лёгким смешком отозвался Цюньфэн. — Потому-то я вчера и сходил проверить. Ваше поле в полном порядке, ни один стебелёк не сбит. Стало быть, и платить нашему дому абсолютно не за что.
— Лю Цюньфэн! Не смей со мной крутить!
На этот раз тётушка окончательно потеряла человеческий облик. Тыча дрожащим пальцем в лицо племяннику, она затряслась от нахлынувшего гнева.
Пока мать исходила желчью, Ли Ляньшань времени даром не терял: он во весь голос затянул пересказ давнего разговора, надеясь созвать к дому соседей со всей деревни.
Лю Цюньфэн созерцал этот балаган с полнейшим равнодушием. А вот сидевший на скамье Чэнь Чуян не на шутку перепугался.
Хоть Цюньфэн и велел ему сидеть тихо и не вмешиваться, разве мог Чуян оставаться в стороне при таком раздоре?
— Цюньфэн... — Чуян поднялся, подошёл к мужу и осторожно потянул его за рукав.
Ему хотелось уговорить супруга не связываться и отдать деньги. Сам крестьянин до мозга костей, Чуян слишком хорошо знал, каким покровением даётся каждый колос на поле, и искренне полагал: если чужие посевы испорчены, за них следует расплатиться.
Цюньфэн перехватил тонкую ладонь Чуяна, ласково погладил её тыльную сторону, успокаивая мужа тёплым взглядом, после чего снова повернулся к визитёрам.
— Я обещал возместить то, что помяли на вашем поле, — отчеканил он. — Но ваши хлеба стоят нетронутыми. Потоптали лишь те стебли, что росли аккурат под новой межой. А эта полоса — законная земля моего дома. С какой стати ваши посевы на моей территории вдруг стали вашей собственностью?
Цюньфэн усмехнулся — глумливо и искренне одновременно:
— Любой трёхлетний ребёнок знает правило: чей участок, того и урожай. Если вы возомнили, будто можете сеять на нашей земле, а потом требовать с нас деньги за вытоптанные нами же собственные стебли — то вы либо дураки, либо совсем выжили из ума.
Слово «дураки» окончательно сорвало с тётушки остатки спеси. Позабыв об уважении к возрасту и родственным узам, она зашлась в истошном вереске:
— Сюй Миньфэн! Лю Шиминь! Взгляните, какого выродка вы выстирали да выкормили! Родную тётку ни за грош со света сживает! Я в годах, рот в семье не один — как у тебя рука поднимается оббирать старуху?!
— Живодер! Кровопийца! Ничего человеческого в душе не осталось!
— Если ты сейчас же не отдашь мои серебряники, я весь свет сюда созову! Пусть люди смотрят, как семейство Лю измывается над роднёй!
Мать и сын орали в два голоса: одна изображала невинную жертву, второй надрывался, зазывая деревенских.
Чэнь Чуян обеспокоенно оглянулся на соседский двор — он знал, что свекровь сейчас в гостях у второго дяди. Но Лю Цюньфэн лишь развернулся и ушёл в дом. Вышел он оттуда отнюдь не с кошельком, а с тяжелым медным гонгом в руках.
Не удостоив визитёров даже взглядом, Цюньфэн взобрался на деревянную скамью у забора, перекинулся через глинобитную ограду и со всей дури заколотил по медяшке.
Дон-н-н! Дон-н-н!
— Эй, народ! Сходись, гляди на даровое представление! — заорчал Цюньфэн на всю улицу. — Баба Ли Шуцюаня с сыночком приперлись попрошайничать, да не выгорело! Теперь беснуются прямо во дворе! Подходи, не скупись! Такого дерьма даже в уездном театре не покажут!
Гулкий грохот гонга мгновенно переполошил округу. Второпях из соседского дома прибежали матушка Лю и второй дядя с женой.
— Цюньфэн, да что ты творишь?! — опешил дядя, разводя руками.
Цюньфэн спрыгнул со скамьи и подскочил к родным. Чэнь Чуян, уже понявший задумку мужа, быстро увлёк свекровь в сторону и шёпотом объяснил ей суть дела.
Второй дядя всегда и во всём горой стоял за племянника. Матушка Лю тоже давно не лезла в мужские дела, а уж при чужих людях и подавно не стала бы перечить сыну. Поняв, что никто не собирается утихомиривать Цюньфэна, тётушка с сыном заметно струхнули.
Они-то рассчитывали сами поднять гвалт и привлечь соседей, но когда Цюньфэн созвал народ собственными руками, дело приняло совсем нежелательный оборот.
Первыми на шум прибежали соседи из дома Ло — сразу с десяток человек, а следом подтянулись и прочие деревенские зеваки.
Не давая тётке опомниться и начать лить грязь, Цюньфэн строго наставил мать и Чуяна оставаться дома, а сам, взмахнув колотушкой, увлёк собравшуюся толпу в сторону заливных полей.
Пусть народ своими глазами посмотрит! Наглядно оценят, погибла ли пшеница у семейства Ли. А коль посевы целы — с какого перепуга Лю должны им платить?
Цюньфэн шествовал впереди, поколачивая в гонг. Тётушка бежала следом, то кляня его, то пытаясь уговорить вернуться, но Цюньфэн лишь презрительно фыркал.
На само поле пошли не все — часть ленивых осталась у дома, но и собравшейся оравы хватило с лихвой. Чэнь Чуян послушно остался в усадьбе, так что финал этой драмы он знал только со слов.
А поглазеть там действительно было на что.
Тётушка на чём свет стоит требовала возмещения за «погубленный хлеб», однако десятки пар глаз отчетливо видели: пшеница на участке Ли стояла ровная, зелёная да сочная — хоть сейчас на выставку. Никаким уроном там и не пахло.
Цюньфэн не оставил ей ни единого шанса на ложь. Он во всеуслышание повторил свои давешние слова, а затем ткнул пальцем в край межи, предлагая людям судить по справедливости. Мужики переглянулись и дружно расхохотались — да уж, умыл Второй Лю свою неуёмную родственницу!
Никто не ожидал от парня такой хитрой уловки, но формально он был кругом прав. Помяли только те ростки, что росли на чужой земле. С какой стати оплачивать упрямство соседа, вылезшего со своими семенами на чужой надел?
Когда толпа вместе с Цюньфэном усыпала назад к деревне, семейство Ли осталось стоять на меже в полном молчании.
Тётушка клокотала от лютой ненависти. Она уставилась на свежевозведённый земляной вал с таким ожесточением, будто намеревалась разрыть его собственными ногтями.
— Хм! Рано радуешься, сопляк! Я сделаю так, что ты целый год из этих гряд вылезать не будешь! — процедила она. Ей, привыкшей всегда выходить победительницей, этот щелчок по носу встал поперек горла. Нужно было срочно мстить!
Её второй сын, Ли Ляньпин, с тоской посмотрел на мать. Выбравшись из канавы, он силой подтащил старуху к краю и указал рукой на нижние участки:
— Ты хоть знаешь, чьи поля под нами лежат?
— Вантов, чьи же ещё! — огрызнулась та.
— Были Вантов, да всплыли! Теперь они Цюньфэну принадлежат. И вон те, и те, и вон там у ручья — всё его наделы!
Не успел Ли Ляньпин договорить, как до тётушки дошёл жуткий смысл его слов.
Стоит им хоть пальцем тронуть межу Лю, как Цюньфэн в тот же день снесёт их собственные нижние гряды. Уйти от него без потерь отныне просто не удастся!
— О-о-о-ой, ослепил меня Господь! — Всякие надежды на поживу рухнули. Тётушка шлёпнулась прямо в грязь и во весь голос завыла, окончательно плюнув на остатки приличий.
Мужчинам семьи Ли стало до тошноты стыдно. Ли Шуцюань со старшим сыном попытались поднять рыдающую бабу, а вот Ли Ляньпин лишь плюнул и пошагал прочь, не желая участвовать в этом позоре.
Он и прежде не питал иллюзий насчёт матери. Вместо того чтобы жить спокойно, эта женщина вечно искала на свою голову неприятностей: то у восточных соседей выкроит кусок, то западных обберёт. Даже родную сестру — его родную тётку! — когда-то обобрала до нитки, хотя та ради мира отдавала ей последнее. Сплошная ненасытная дурь!
Брюзжа под нос, Ли Ляньпин дошёл до ворот родного двора, но в дом заходить не стал — повернул к пруду. Слушать маменькин скулёж сил больше не было.
* * *
Лю Цюньфэн вернулся домой победителем. Даже строгий второй дядя от души похвалил племянника за смекалку. Когда гости разошлись, Цюньфэн усадил матушку с Чуяном за стол и изложил свои дальнейшие планы:
— Анян, носить воду из большого арыка слишком тяжело. Я тут прикинул и договорился с мужиками: они прокопают от речки канавку прямо через наш огород. Ты сама посмотришь — если захочешь, потом подведём воду в самый двор, а нет — так хоть до огорода ходить ближе будет.
Вся усадьба Лю была выложена каменными плитами, и прорубать сквозь них водовод казалось делом хлопотным.
— Пусть пока идет к огороду, — согласилась матушка Лю. — Вымостить канаву во дворе тяжело, вот вернёшься из поездки — вместе и подумаем.
Слушая разговор матери и сына, Чэнь Чуян внезапно догадался, зачем Цюньфэн на днях лазал по дикому косогору.
Он мельком глянул на мужа, и щеки его вспыхнули сухим румянцем. Чуян понимал, что, возможно, слишком много о себе возомнил, но сердце упорно подсказывало: Цюньфэн отправился искать исток именно тогда, когда увидел, как тяжело его гэеру таскать ведра в гору.
— Насчёт дров я тоже решил, — продолжал Цюньфэн. — Братья Шэнь завтра уходят в лес. Я велел им наколоть не только обычных полен, но и натаскать кряжистых пней-комелей. Бабушка любит долгие угли. В середине следующей луны привезём её к нам — пусть греется у очага, дров хватит с лихвой.
— Ну и ладно, коли так, — просветлела матушка Лю. Пощёчина, данная золовке, подняла ей настроение на весь день, а хозяйская толковость сына и вовсе согрела душу.
Рад был и Чэнь Чуян. Мало того что проблема с дровами разрешилась сама собой, так еще и полив огорода станет вдвое проще!
Ближе к вечеру Цюньфэн собрался идти к учителю Линю — встречать Хэйву из школы. Матушка отговаривала его, мол, парень не маленький, сам дорогу найдёт, но Цюньфэн настоял на своём, да ещё и Чуяна прихватил с собой.
Он хотел лично расспросить наставника об успехах мальчишки, а заодно показать деревенским: Хэйва — не приблудный рот и не бедный родственник на изживании. Он — младший брат Лю Цюньфэна, и обижать его никому не дозволено.
Мальчишка вышел из дверей школы совсем не таким бравым, как утром. Он плелся, повесив нос, словно побитый заморозками сорняк.
Учитель уже шепнул Цюньфэну, что парень пока отстаёт от остальных. Похлопав брата по плечу, Цюньфэн принялся его подбадривать:
— Не журись! Я в свой первый день вообще на задней парте проспал от звонка до звонка. А ты уже и иероглифы разбираешь! Смекай: зимняя заучка быстро нагонит мелких туподумов.
Матушка Лю, услышав враки сына, со смехом подтвердила: Цюньфэн и впрямь был ужасным учеником. Хэйва повеселел, а уж когда семейство уселося за обеденный стол, от его уныния не осталось и следа.
Ведь из дома старшего дяди привезли столько вкусного!
На ужин матушка Лю наварила густой фасолевой похлёбки с печёной гречишной ковригой и нарезала старого, отлежавшегося в погребе вяленого мяса. Но главным украшением стола стали свежие лесные грибы, пережаренные с жирными мясными ломтиками.
Попробовав грибов, Чуян дал себе твердое обещание: завтра же с утра сбегать в лес и набрать ещё!
— А-Чу, что ты всё на зелень налегаешь? — Матушка Лю своей рукой положила в его пиалу сочный, исходящий соком сочный кусок подчеревка. — Смотри, какое мясо — и жирное, и постное, не сухое, сочное! Ешь давай!
У Чуяна сладко зашлось сердце. За долгие годы в родительском доме он привык доедать одни обрезки да постные овощи, не смея тянуться к общему блюду. И хотя в доме Лю его никто не упрекал куском, старая въедливая привычка отступала с трудом.
* * *
День пролетел как мгновение.
Когда в горнице угасла свеча, Чуян, пересилив робость, сам прижался к горячему боку мужа.
Цюньфэн привычно обнял его за плечи. Сегодня он отдал массу распоряжений матери, но главное напутствие сберег для молодого супруга.
— На копателей канавы я положил по двадцать медяков в день, — тихо зашептал он в темноте. — Я нанял троих. Пригляди за ними, чтобы не растягивали работу на неделю. И братьям Шэнь за дрова отдашь из шкатулки. Остальное — тебе на хозяйство и карманные расходы. Съезди на базар в городок, купи себе сладостей или что приглянется.
— Угу... — пробормотал Чуян.
За работу работникам он не переживал — не даст он, так отдаст анян. Куда больше его поразило другое: у него появятся собственные карманные деньги!
Муж обещал ему по два ляна в месяц, но Чуян боялся брать такую уйму серебра. А вот сотня мелких медяков — совсем другое дело! На них можно купить кулёк сладких паточных пряников, да ещё и в копилку отложить останется.
Чего Чуян не ведал, так это глубокого расчета самого Цюньфэна.
Раньше расчетом батраков занималась исключительно матушка Лю. Но Цюньфэн понимал: теперь у него есть законный супруг. И пока хозяин в отъезде, именно гэер должен вести дела.
Для наёмных рабочих и работников истинным хозяином является тот, кто выдаёт плату. Если деньги за работу наёмные мужики получат из рук молодого гэера Лю, они поймут, кто в доме власть. С этого дня никто в деревне не посмеет коситься на Чуяна как на приживала.
В темноте близкие тела быстро разогрелись. Сначала они просто лежали обнявшись, но вскоре губы Цюньфэна сами нашли мягкую щеку Чуяна, а затем накрыли и его губы. Чуян замер, затаив дыхание от нежности. В отличие от мучительной ночной близости, эти тихие, ласковые поцелуи приносили ему лишь чистую, трепетную радость.
Молодая кровь Цюньфэна быстро закипела. Имея в руках ласкового, покорного мужа, трудно было ограничиться одними поцелуями. Но спохватившись, что завтра предстоит дальняя дорога, а Чуян ещё не вполне оправился после прошлой ночи, Цюньфэн с усилием перевёл дыхание и сжал объятия.
— Спи...
— Угу! — с облегчением выдохнул Чуян.
Минуту назад, когда чужая рука распахнула ворот его исподней рубахи, он уже приготовился терпеть знакомую боль. Но муж остановился. Чуян не знал причин, но был безмерно благодарен супругу за эту чуткость.
Уткнувшись носом в крепкую грудь Цюньфэна, он сладко зажмурился и быстро погрузился в сон.