Чэнь Чуян не стал вдаваться в домашние неурядицы. Чужой брезгливый, оценивающий взгляд жег стыдом сильнее пощечины. Опустив голову, он лишь тихо, с замиранием сердца умолял:
— Прошу тебя... принеси хоть немного воды.
— Ох, жди здесь, — вздохнул Лю Чуньфэн. В груди у него все клокотало от злости на родичей жениха: надо же, в такой великий день подложить свинью!
Хорошо еще, что первым в комнату заглянул он сам. Явись сюда двоюродный брат, да увидь он суженого в таком непотребном виде прямо посреди брачных покоев — о каком союзе могла идти речь? Выставил бы за ворота в ту же минуту.
Чуньфэн и сам был гэером, а потому, смекнув, что беднягу попросту извели злые языки да чужая зависть, невольно проникся к нему жалостью. Чуян изо всех сил силился казаться невозмутимым, но по щекам уже катились беззвучные слезы, а в глазах застыл такой первобытный страх, что сомневаться не приходилось: парня подставили.
В душе осыпая проклятиями семейство Чэнь, Чуньфэн уже невольно признал в Чуяне родню.
Когда паренек выскользнул за дверь, Чуян судорожно перевел дух. Ведь тот рослый мужчина снаружи перемолвился с ним парой слов... Какое счастье, что жених не стал нарушать обычай и не сорвал свадебное покрывало раньше срока! А если бы приподнял? Что бы тогда осталось делать?
Тогда его наверняка с позором вернули бы в отчий дом. А даже оставь при себе — разве чаяла бы его в этой семье добрая доля?
Застарелая боль в груди вдруг отозвалась с новой силой. Чуян невольно прижал ладонь к ребрам, тяжело и прерывисто дыша. Перед глазами вновь встали недавние картины: как Вэй Дамэй столкнула его в глубокий овраг, как сегодня на рассвете под видом благословения втирала в лицо какую-то дрянь...
Пока Чуян с содроганием вспоминал злодеяния снохи, сама Вэй Дамэй тоже не спускала его с мысли.
По правде говоря, с того самого дня, как Лю сосватали Чуяна, на сердце у женщины не было покоя. С одной стороны, она прекрасно понимала: стоит младшему переступить порог зажиточного дома, как на него прольется золотой дождь, и родне перепадет немало крох с богатого стола. Следовало бы всячески заискивать перед ним, чтобы и им с мужем жилось сытно да привольно.
Но с другой стороны, желчная гордость не давала ей согнуться.
Вэй Дамэй всегда ни в грош не ставила Чуяна, почитая его никчемным созданием, уступающим ей во всем. Привыкнув помыкать им, словно бессловесным батраком, она не могла смириться с тем, что слуга в одночасье сделался важным господином, перед которым теперь придется лебезить.
Несколько дней она терпела, сдерживая злобу и не трогая парня. Но недавний визит тетушки Ляо поднес к тлеющим углям факел. Прежде соседка то и дело судачила с ней у плетня, наперебой хая неблагодарных деверей и сокрушаясь о тяжкой доле снохи. А тут вдруг явилась и принялась неприкрыто стелиться перед Чуяном, словно влепила самой Вэй Дамэй звонкую оплеуху. К тому же женщина отлично знала: оба младших брата люто ее ненавидят. Где порука, что, войдя в силу, Чуян станет помогать родне, а не науськает влиятельную семью Лю, чтобы сжить ее со свету?
Это было более чем вероятно. Чем дольше Вэй Дамэй размышляла об этом, тем сильнее убеждалась: парень непременно отомстит. И тогда в ее голове созрел беспощадный замысел.
Зависть, помноженная на животный страх расплаты, окончательно лишила ее рассудка. Сперва она попыталась проучить строптивца, заставив стирать белье в студеной воде, но злость никуда не ушла. Тогда родилась мысль почище: богачи из рода Лю берут гэера за красу, так что будет, если эту красу подпортить? Поглядим, позарится ли хоть одна живая душа на уродину!
Но Чуян, сорвавшись с обрыва, по чистой случайности уцелел и даже не сломал костей. Потерпев неудачу, сноха придумала новую подлость прямо в день свадьбы. На сей раз она была без памяти довольна собой, уверенная, что уж теперь-то удача от него отвернется.
— Чего лыбишься? — буркнул Чэнь Да, решив, что баба окончательно спятила: с самого утра сидит и глупо ухмыляется, глядя в сторону деревни Лю. — Этот выродок — сущий волчонок, помяни мое слово. Уйдет к чужакам и куска хлеба тебе не подаст. Хватит зубы сушить!
«Вот именно», — злорадно подумала Вэй Дамэй. Сколько она над ним измывалась — Чуян вовек не простит обид. А значит, от его благополучия им не перепадет ни гроша!
— Погоди немного, — сладко протянула она. — С минуты на минуту твой драгоценный братец притащится обратно, и серебро от семьи Цао наконец-то осядет в наших карманах!
Она ни на миг не сомневалась: кому нужен гэер, которого выставили за порог в первую же брачную ночь? Пусть Хромой Цао стар и увечен, зато охоч до смазливых мордашек. Даже зная о неудавшемся сговоре с Лю, старик с радостью выложит за него выкуп.
В сладких мечтах Вэй Дамэй уже видела, как отвергнутый жених в слезах плетется по пыльной дороге домой. Напевая под нос веселый мотивчик, она скрылась в доме, предвкушая знатную потеху.
* * *
Чуян чувствовал, как руки, стирающие сажу с его лица, нажимают все сильнее. Он и сам яростно тер кожу полотенцем, но проклятая грязь лишь размазывалась.
Терпение Чуньфэна лопнуло.
— Да что же это такое?! Почему не смывается?! — Он в сердцах швырнул промокшую тряпицу в таз, раскрасневшись от досады и испуга.
Поначалу Чуян от растерянности не соображал, что происходит, но теперь, немного успокоившись, догадался, чем его вымазали.
— Это печная копоть... — прошептал он. — Простой водой ее не взять. В доме есть мыльный корень?
Сажа въедалась намертво: отмыть ее с нежной кожи было не легче, чем вывести с беленого полотна, — без щелока тут не обойтись. Чуян с мольбой взглянул на спасителя.
— Про корень не знаю, но у меня есть брусок ароматного мыла! Погоди, я мигом! — Чуньфэн сорвался с места и вихрем выскочил наружу. Глядя ему вслед, Чуян почувствовал, как от сердца понемногу отлегает ледяной ужас.
«Ничего, ничего... Сейчас отмоем, и все обойдется», — уговаривал он себя.
Свадьба не терпела траурных красок — черного и белого. Явись новобрачный в дом мужа с черной маской на лице, его не просто выгнали бы на улицу: это несмываемое клеймо легло бы на всю его жизнь. Ни одна семья во всей округе больше не заслала бы к нему сватов, сочтя проклятым.
Какое счастье, что здешние родичи оказались добрыми людьми. Попадись ему сварливый, дурной человек — разве стал бы он разбираться? Поднял бы крик на всю деревню, обвинив чужака в попытке навести порчу на дом свекра.
«Чуньфэн... братец Чуньфэн...» — Чуян едва сдерживал слезы благодарности, уже считая юношу родным человеком. Не успел он подумать, как отблагодарит его в будущем, как дверь распахнулась.
— Я принес! — запыхавшийся Чуньфэн бережно внес в комнату бадью с горячей водой.
Стоял погожий сентябрь, и ранней осенью для умывания обычно брали воду прямо из колодца. Но на этот раз паренек догадался сбегать на кухню.
— Старшая тетка спросила, зачем мне кипяток, а я брякнул, что надо столы протереть, хи-хи!
— Спасибо тебе...
Глядя на поднимающийся пар и заветный брусок мыла, оба облегченно переглянулись: теперь-то дело точно пойдет на лад.
* * *
На всякой свадьбе после поклонов небу и земле гости больше всего ждут обильного угощения. Лю Цюньфэн, как и подобает жениху, встречал гостей и принимал поздравления. Заметив, как кузен раз за разом таскает в покои воду, он сперва лишь недоуменно нахмурился. Но когда тот пронесся мимо в третий раз, в голову полезли нехорошие подозрения.
Проводив взглядом метнувшегося к кухне Чуньфэна, жених с темным лицом зашагал следом. Гости то и дело окликали его, но у самого порога стряпни он нос к носу столкнулся с кузеном, который выносил таз, полный черной, пенящейся жижи.
Лицо Цюньфэна окончательно потемнело.
— Это насколько же надо быть грязным? — опешил он, с трудом сдерживая брезгливость. — Ты что, его там целиком отскребаешь?
Рослый, плечистый Цюньфэн навис над ним грозной тучей, отчего Чуньфэн испуганно вжал голову в плечи. Паренек уже открыл рот, чтобы заступиться за новобрачного, но тут из кухни выглянула хлопотавшая у котлов мать Лю.
— Пошел прочь! — замахала она на сына полотенцем. — Вымахал с гору, встал посреди прохода и мешаешь! Ступай к гостям, толку от тебя никакого!
Мать прогоняла его, а кузен виновато прятал глаза. Теперь Цюньфэну все стало ясно без слов.
Всю эту грязь выносили прямиком из его брачных покоев. Выходит, человек, ждущий его на ложе, — несусветный замарашка!
Он знал, что семья Чэнь бедствует, и не имел ничего против их нищеты. Недаром в народе говорят: «Смеются над грязью, а не над заплатами». Бедность не порок, но опрятность-то блюсти надо!
Сделав пару шагов к выходу, Цюньфэн не удержался, вернулся и на миг замер у дверей в дом. Окинув комнату тяжелым, исполненным досады взглядом, он с глухим раздражением пошел обратно к гостям, твердо решив: к этому грязнуле он ночью даже близко не притронется.
Двор усадьбы был просторным и вмещал добрых два-три десятка столов. Хоть деревня Лю и славилась многолюдством, за пару заходов все наелись досыта.
Когда столы опустели, заботы жениха подошли к концу. Этот брак дался ему нелегко, так что во время тостов он лишь делал вид, будто пьет вино, пригубливая обычную воду. Старики строго-настрого запретили молодежи устраивать шумные забавы под окнами и велели новобрачному немедля идти в покои.
* * *
Смыв копоть, Чуян перекусил парой лепешек, и теперь тягостное ожидание превратилось в пытку.
Душа его разрывалась: он одновременно молил небо, чтобы жених задержался, и страстно желал, чтобы тот вошел скорее.
О том, что должно происходить в брачную ночь, он имел лишь смутное представление. Но даже тех крох, о которых довелось слышать, хватало, чтобы щеки пылали стыдом, а сердце сжималось от робости. И все же ему не терпелось узнать, как выглядит человек, с которым предстоит делить век, и каков его нрав.
Больше всего Чуян боялся хмеля. Он не знал, пил ли жених и не распускает ли руки спьяну. Дома и отец, и старший брат, опрокинув чарку, превращались в сущих зверей и били его без пощады, едва не до смерти. Сама мысль о пьяных вселяла в него панический ужас.
Скрипнула дверь. Чуян понял: это он.
Лю Цюньфэн окинул взглядом смирную, застывшую на краю кровати фигурку и тяжело вздохнул. Переступив порог, он на миг заколебался, но все же плотно притворил створку за собой.
Этот брак был лишь уговором с отцом: он женится без пререканий, а старик взамен выставит из дома ту несносную девицу. Сейчас главным было избавиться от непрошеной гостьи.
Чуян услышал приближающиеся шаги и невольно сжал колени. Внезапно мир озарился мягким светом — алое покрывало соскользнуло с головы. Вскинув взгляд, он увидел лишь широкую спину мужчины, стоявшего у круглого стола. Тот разливал по чаркам воду... нет, не воду, а свадебное вино. Им предстояло выпить чаши согласия.
В ладонь Чуяна легла маленькая чарка. От волнения он успел лишь мельком взглянуть на лицо супруга и не заметил в нем ничего подозрительного.
Они переплели руки и осушили чарки. Острая, терпкая горечь обожгла горло, бросив в лицо горячую краску. Чуян сидел ни жив ни мертв, судорожно вспоминая сбивчивые наставления Гу Наньфэна о первой ночи, как вдруг мужчина одним слитным движением поднялся и завалился на постель прямо в одежде.
— Задуй свечи, опусти полог. И ко мне не лезь.
* * *
Чуян передумал тысячу исходов этой ночи, но такого не мог представить даже в страшном сне. Не смея перечить, он лишь кротко склонил голову:
— Слушаюсь.
Торопливо поднявшись, он на цыпочках подошел к своим сундукам, бережно достал привезенное из дому стеганое одеяло и расстелил его прямо на деревянном полу, неподалеку от кровати.
Загасив огонь и задернув шелковые занавеси, Чуян бесшумно скользнул под свое одеяло.
В сентябре ночи приносили лишь легкую прохладу, до настоящих холодов было далеко.
Смежив веки в темноте, Чуян с тихим облегчением подумал: какое счастье, что свадьбу сыграли сейчас, а не в трескучие зимние морозы, иначе на голом полу он бы непременно замерз насмерть.