Прежде Чэнь Чуян жил в деревне Мэй и по ярмарочным дням ходил в городок Байюнь, а теперь, оказавшись в деревне Лю, он отправлялся в Яньшу.
Вокруг Яньшу ютилось множество крупных селений. Сам же городок раскинулся у широкой реки, и оттуда можно было напрямую сесть на лодку до губернского центра. По размаху и оживленному торгу Яньшу ничуть не уступал уездному городу. Стоило миновать городские ворота во внешний посад, как взору открывалось бесконечное веретено лавок и лавочонок, торгующих всем, чем душа пожелает.
Помимо чинных торговых рядов, вдоль улиц сновали бродячие коробейники с коромыслами; их звонкие, раскатистые заклички догоняли прохожих даже на противоположном конце слободы.
В Байюне ярмарки собирались по вторым, пятым и восьмым числам месяца, а в Яньшу торги устраивали по третьим, шестым и девятым. Сегодня шло одиннадцатое число, базарного торга не полагалось, однако улицы всё равно кипели жизнью.
Собираясь в дорогу, Чэнь Чуян принарядился со всей тщательностью. На запястьях у него не блестели парадные серебряные браслеты, зато в иссиня-черные волосы он вплел яркую алую ленту. Живой, броский лоскут, трепетавший в темных прядях, придавал юноше особенную свежесть и отдохнувший вид.
Под стать нарядной ленте было и платье — нежно-абрикосового оттенка, точно цветущие в горах дикие цветы. Крестьянские парни редко надевали столь утонченные цвета. Наряд этот остался от Лю Чуньфэна, но выглядел настолько свежо, будто его сшили совсем недавно.
Недаром в народе молвят: «Человека красит платье, а идола — позолота». Стоило нарядиться, как прежняя простота сменилась изяществом. Чуян и сам по себе уродился на загляденье, а аккуратная плетеная корзинка за спиной добавляла ему миловидности. Прохожие, снующие по улице, то и дело заглядывались на юного гэера.
Впрочем, сам юноша чужого внимания не замечал — все его мысли были заняты предстоящими покупками. Сперва он намеревался зайти к ткачу, да вот беда: Яньшу он не знал и понятия не имел, где искать лавку с отрезами.
Окликнуть прохожего робелось — боялся, что прогонят или проигнорируют. Прежде, продавая на базарных площадях свои поделки, он пробовал разузнать дорогу у местных, да те лишь высокомерно отворачивались. А как-то раз, случайно задев горожанина, юноша принялся отчаянно извиняться, но в ответ получил лишь грубый толчок в грудь: упал в грязь под град ядовитой брани.
Пощупав сквозь ткань полы и заветные монеты, Чуян решил сперва завернуть в мелкую лавку. У него есть деньги, а покупателю ни один хозяин не откажет в добром совете — растолкует дорогу к ткачу как миленький.
Мелочные лавки — не золотые мастерские и не ткацкие ряды, они ютились на каждом перекрестке. Найдя подходящую вывеску, Чуян купил кунжутного масла, за которым наказывала сходить свекровь, а заодно прихватил кулек твердых леденцов. Лишь после этого он набрался смелости спросить о ткацкой лавке.
Кунжутное масло кусалось — за цзинь просили сорок вэней, зато леденцы обошлись всего в десять. Приняв от юноши серебряный цзинь, торговец отсчитал ему пятьдесят медных монет сдачей. Высыпая медяки в ладонь, он добродушно усмехнулся:
— Откуда будешь, милый гэер? Видать, впервой в наших краях? И отчего ж родители отпустили тебя одного — не боишься, что лихие люди умыкнут?
Чуяну прежде не угадывалось встречать столь приветливых лавочников. Слегка улыбнувшись, он не стал выкладывать подноготную своей семьи, лишь негромко пояснил, что недавно вышел замуж в Люцзяцунь и в Яньшу попал в первый раз.
— Неужто замужем? — изумился торговец и невольно скользнул взглядом по левой руке юноши.
Чуян смущенно прятал кисть в рукав. Поняв, что позволил себе лишнее, хозяин поспешно указал дорогу к ткацким рядам и напоследок отвесил пару расхожих комплиментов.
— Выглядишь совсем юным, вот я и не признал в тебе замужнего гэера. Ты уж не держи зла, молодушка, — виновато улыбнулся торговец. В торговом деле главное — доброе отношение.
Чуян ответил вежливым поклоном, пообещав заглянуть при случае еще раз, и выскочил из лавки.
Проведя юношу взглядом, лавочник озадаченно пробормотал себе под нос:
«Одет-то с размахом, видать, родня у мужа не из бедных... Что же они кольцо ему на перст пожалели, да и уши пустые?»
В государствах Янь гэеры хоть и могли выходить замуж да рожать детей, обликом своим мало отличались от щуплых мужчин. Оттого и наряд их требовал особых примет: круглый год гэеры повязывали поверх платья поясок с малым передником-биси. К тому же младенцу-гэеру еще в колыбели прокалывали левое ушко. Сыграв свадьбу, он надевал в ухо сережку, а на мизинец левой руки — гладкий перстень. Всякий встречный с первого взгляда понимал: пред ним не просто гэер, а чей-то законный муж.
Серьги да кольцо полагалось покупать семье жениха. Но Чуян рос без матери и толком не знал исконных обычаев. В доме Лю о подобных мелочах никто не заикался, да и сам он не задумывался над этим. И лишь пытливый взгляд торговца приоткрыл ему глаза.
На мгновение сердце согнулось от тихой печали, однако мимолетная тоска тут же развеялась, стоило вспомнить о заветных медяках в кармане и об уважении, оказанном Лю Цюньфэном во время недавнего визита в родные места. Чуян тряхнул головой, прогоняя сомнения. Нащупав серебро, он повеселел: от той суммы, что дала свекровь, остался еще солидный кусок.
Поспрашивав дороги, юноша легко добрался до ткацких рядов. Оглядывая оживленную улицу, он подметил, что по соседству расположились ювелирные лавки и вышивальные мастерские.
Догадка его оказалась верной. Отмерив несколько чи хлопковой ткани и прикупив игл да ниток, Чуян завел разговор с приказчиком. Тот охотно подтвердил: эта улица — самое пышное место во всем Яньшу, где любят прохаживаться городские хозяйки да замужние гэеры.
Торговый проспект рассекал центр городка: на нем теснились лавки с белилами да благовониями, шелковые ателье, ювелирные заведения, книжные лавки, шумные таверны, постоялые дворы да ломбарды.
Выйдя от ткача, Чуян прошел пару десятков шагов и уперся в резную вывеску вышивальной мастерской. Набравшись смелости, юноша переступил порог и спросил подмастерья, не принимают ли они на продажу расшитые платки да ароматические мешочки-саше. Тот смерил его оценивающим взглядом и отрицательно покачал головой.
— Не держим чужого товара, гэер. Спроси в другом месте, — негрубо ответил тот.
Слова работника принесли досаду, однако тон его оставался вежливым, так что Чуян решил, будто здесь просто не торгуют изделиями сторонних мастериц, и повернул к выходу.
Оказавшись на улице, юноша поначалу хотел сразу отправиться восвояси, однако пальцы невольно касались пустой мочки уха да незащищенного мизинца. Посомневавшись мгновение, он направил шаги к ближайшей серебряной лавке.
* * *
Деревня Лю лежала неподалеку от Яньшу, оттого крестьяне ходили в городок не только по ярмаркам: потребовалась какая мелочь в хозяйстве — тут же отправлялись на торжище.
Возвращаясь домой, Чуян нагнал у заставы нескольких деревенских. Те прежде не встречали юного гэера, но по одежке быстро смекнули, кто пред ними.
— Одежка-то на нем от младшего гэера семьи Лю. Не иначе новенький их муженек, — негромко проговорила молодая молодушка с тяжелой плетенкой за плечами. Поверх ее кузовка покоился пузатый чугунный котёл — вещь дорогая, два ляна серебра, не меньше.
Два ляна серебра для простого двора — сумма внушительная. Кто способен с ходу выложить такие деньги за посудину, тот бедности не знает.
Уловив шепоток, Чуян сбавил ход, доброжелательно улыбнулся и сам заговорил с попутчицами:
— Здравствуй, сношенька. И правда, я невестка из дома Лю, Чэнь Чуян имя мое.
— Ха-ха! Я уж сразу так и поняла! — задорно рассмеялась та. — Мы ведь с твоими близкая родня, так что зови меня снохой, не ошибешься.
Вышло сочно да гладко: муж молодушки тоже носил фамилию Лю, пусть и приходился ветвью дальнего рода.
За разговорами да шутками дорога среди баб да замужних гэеров пролетела незаметно — не успели оглянуться, как впереди замаячили первые избы Люцзяцуни.
Едва переступив порог, Чуян отдал поклон свекрови и бабушке, после чего унес кунжутное масло на кухню. Развернув бумажный сверток с леденцами, он поднес угощение свекрови. Сюй Миньфэн отмахивалась, да невестка настойчиво вложила конфету ей прямо в руку.
— Сладко да вкусно! Леденец-то каленый, надолго хватит, — быстро проговорил Чуян и тут же залился краской от собственной дерзости. Смутившись, он проворно шмыгнул за дверь.
Сюй Миньфэн глядела вслед убегающему юноше. На губах ее играла теплая улыбка, однако глаза невольно заволокло слезной пеленой.
Память обожгла душу: давным-давно, родив младшего сына, она произвела на свет еще одного гэера. Да только не суждено ему было вырасти — дитя умерло на втором году жизни. Именно тогда и треснуло их семейное счастье с мужем.
«Будь мой малютка жив, ровно столько же исполнилось бы...» — Сюй Миньфэн отерла слезу тыльной стороной ладони, и медовая сладость во рту вновь вызвала добрую улыбку.
Прежде она думала, что отрезана от радостей материнства и не видать ей ласки от детей. Да кто мог помыслить, что молодой гэер окажется столь душевным человеком и не станет вслед за прочими домочадцами ни во что ее не ставить!
Раздумья о сыновьях увлекли ее в воспоминания многолетней давности, когда старший сын только-только привел в дом молодую жену.
Попервости старшая сноха относилась к свекрови с почитанием. Да только старая хозяйка третировала Миньфэн словно дворовую девку и при каждой встрече порочила ее перед молодой. Муж да старший сын тоже пальцем не шевельнули, чтобы заступиться.
Младший хоть и пытался защитить мать, да только учился в городке и дома наезжал редко. Глядя на остальных, невестка быстро переняла дурной тон и стала отдавать приказания собственной свекрови, точно той не положено было уважения.
Все эти годы Миньфэн угождала старой свекрови, тянула на себе всё хозяйство и даже обстирывала молодую сноху. Жизнь ее казалась горше, чем у наемного работника. У работника хотя бы есть передышка, да и дома его ждут с почитанием!
Вчера, когда старуха осыпала ее бранью, молодой гэер молча уткнулся в пиалу с рисом. На мгновение сердце свекрови сжалось от обиды: показалось, будто новый гэер сделан из того же теста, что и старшая сноха. Да только оказалось...
— Эх, жизнь длинная, там видно будет, — прошептала она.
Прошло всего пару дней с уплаты выкупа, делать выводы рано. Утерев слезы, Сюй Миньфэн поспешила на кухню: нынче следовало показать невестке семейные наделы, стало быть, и ужин надо подать пораньше.
* * *
Вернувшись в свою горницу, Чэнь Чуян отложил кулек со сладостями на край стола и первым делом достал из карманов остатки серебра и коробочку.
Внутри покоился скромный серебряный гвоздик — простейшая работа ювелира. Но даже за такую мелочь пришлось отдать сто пятьдесят вэней. Юноше хотелось прикупить еще гладкий перстень на мизинец, да медяков не хватило, а ковырять заветное приданное серебро он отрезал себе наотрез.
Собираясь в Яньшу, Чуян положил в кошель лишь серебро свекрови. На масло и леденцы ушло полсотни медяков, остаток покрыл расходы на хлопок, иглы да серебряную сережку, так что на руках оставалось всего тринадцать монет.
Цельные десять лянов серебром покоились вместе с его скромным приданым убором — этот неприкосновенный запас трогать не полагалось. Тринадцать же медяков Чуян высыпал в выдвижной ящичек подле зеркала.
Ящичек этот он решил приспособить под мелкую монету: пусть скопятся медяки для ежедневных нужд, чтобы при случае не ковырять запасы.
Прежде юноша тоже зарабатывал собственным трудом, да только больше десятка медяков в руках отродясь не удерживал.
Нынче же он стал хозяином собственных денег, и впредь этот достаток будет лишь множиться! От приятных мыслей даже досадный отказ в вышивальне изгладился из памяти. Чуян наяву представлял, как за его платки отваливают звонкую монету. Радуясь, точно ребенок, он снова высыпал медяки на ладонь и принялся бросать их в шкатулочку по одному.
«Вот заработаю денег и первым делом куплю серебряный перстенек! Тогда никто на улице не смеет смотреть косо да счесть меня за чужого...»
Монеты отзывались чистым, радостным звоном. Слушая эту милую сердцу музыку, Чуян видел горы звонкого серебра. Подумать только — всего тринадцать медяков, а он пересчитал их раз пять подряд! Натешившись, юноша спрятал ящичек и с ясной, счастливой улыбкой отправился на кухню — раздувать мехи и разводить огонь для ужина.