Раздоры между старшей ветвью семьи Лю и их младшей сестрой, Лю Ляньсян, вспыхивали не единожды, и всякий раз причиной становились заливные поля. В деревне об этом знали все.
Особенно после недавнего случая, когда младшая тётушка подняла руку на матушку Лю и её нового гэера-невестку. Теперь-то деревенские окончательно поняли, отчего Лю Цюньфэн поднял такой шум.
Выходит, парень просто заступился за родную мать да за молодого супруга!
Осознав это, те, кто помладше, от души позавидовали новому гэеру семьи Лю: надо же, как Цюньфэн о нём печётся! Люди постарше искренне порадовались за матушку Лю. Пусть она тридцать лет прожила кроткой, забитой снохой, зато какова сына выкормила — за мать стоит стеной. Впрочем, находились и те, кто глядел глубже.
Переводя взгляд с одной межи на другую, они качали головами: поделом. Каждый помнил, каково это — обнаруживать, что сосед потихоньку подрывает общую межу, прирезая к своему наделу чужие вершки. Вспомнив собственное бессильное бешенство, крестьяне в один голос решили: Лю Ляньсян получила ровно то, что заслужила.
— Совсем страх потеряла! С кем тягаться вздумала — с землевладельцами! — вполголоса бросила дочери женщина лет тридцати. — Думала, они добровольно своё отдадут? Не даром про них говорят: свое своего не упустит.
Тихий шепоток быстро подхватили соседки. Вскорости пересуды охватили всю толпу, и люди уже не стесняясь громко делились мыслишками:
— У Лю-то земли немерено, неужто им дался этот огрызок?
— А при чём тут «дался»? Земля-то ихняя по праву! К тому же Ляньсян давно оборзела. Чуть где земля осыплется — крику на весь уезд. А как та межа рушилась, каждый знает! Стыдобно слушать!
— И то правда!
— Как у неё только рука поднялась на свекровь да на гэера?
Лю Цюньфэна чужие языки не трогали. Он раздосадовал кого следовало и устроил всё так, как считал нужным, а тратить время на пустую болтовню не собирался.
События разворачивались совсем не так, как рассчитывала младшая тётушка. Её охватила паника, хотя в глубине души ещё теплилась надежда.
Она велела младшему сыну сбегать за отцом. Старик вот-вот должен был прийти, а уж перед родителем и отец, и сын убавят спеси.
Расчёт был хорош, да вышла осечка: вместо дедушки Лю Чуньфэн привёл с собой целую ораву народа.
Деревня Лю была огромной: вместе с передним, задним и выселками набегало полтысячи дворов. И добрый десяток семей арендовал землю у второго дяди.
Сперва Цюньфэн созвал своих людей, а теперь Чуньфэн привел ещё два десятка. В общей сложности на меже собралось с тридцать дюжих мужиков.
Разве могла семья Ли помешать такой орде? Глядя, как лопаты и мотыги въедаются в землю, тётушка поняла: племянник её — человек жестокий и выжжет всё дотла. Слёзы и крики тут не помогут.
Раз уж дело о меже вынесли на всеобщий суд, отпираться бессмысленно. К тому же кругом родня — к чему позориться на старости лет?
Тётушка всегда отличалась гордыней и перед односельчанами держала фасон. Все эти годы она измывалась над матушкой Лю лишь ради того, чтобы поднять собственный вес в глазах соседей. Ей нравилась мысль, что даже хозяйка богатого дома терпит от неё брань.
Она перестала умолять брата и биться в истерике. Посмотрев на затоптанную пшеницу, тётушка решила спасти хоть что-то и заговорила с братом о возмещении убытков:
— Их вон сколько, они мне всю ниву истоптали! Раз уж межу перекапывают, пусть за попорченное зерно платят!
Смотреть на воду, отвоёванную горьким трудом за долгие годы, было больно, но выбора не оставалось. Пришлось проглотить обиду, утешая себя мыслью, что позже она всё вернёт сторицей.
— Не изволите беспокоиться, тётушка, — неожиданно ласково отозвался Лю Цюньфэн. Он даже улыбнулся, хотя в ответ получил лишь исполненный ненависти взгляд. — Всё сосчитаем и выплатим до последнего медяка.
Когда участь межи была решена, семейство Ли убралось восвояси. Дойдя до развилки, ведущей к дому Лю, тётушка замерла, неотрывно глядя на усадьбу второго брата.
Хоть она и молчала, но при виде мужиков, привезенных Чуньфэном, внутри у неё всё кипело.
Сегодняшний день показал: толпе из тридцати человек её вопли — что слону дробина. Она слишком хорошо знала упрямый нрав второго брата и стервозный характер его женушки. С этой парочкой лучше не связываться. Как бы ни было тошно, пришлось уйти.
Толпа у водоема понемногу рассосалась, люди разошлись по своим делам.
Перед уходом Цюньфэн ещё раз приказал работникам глядеть под ноги: пшеницу в пределах их надела можно не жалеть, но чужие стебли без нужды не мять.
Домой Цюньфэн пошел вместе со вторым дядей. Отец, сгорая от гнева, ушел гораздо раньше.
— С чего это ты вдруг решил прижать тётушку? — спросил дядя, когда они остались одни. Похоже, этот вопрос был не единственным. Не успел племянник ответить, как старик продолжил: — Что с тобой сегодня? Совсем сдурел? Ладно тётка, но зачем с отцом сцепляться при всех? Он велит стать — ты наперекор. На кой чёрт провоцировать? Нужна была помощь — сказал бы мне! Моих арендаторов твой отец судить не властен.
Цюньфэн как раз собирался поблагодарить дядьку за подмогу, да тот опередил. Пришлось сначала выразить признательность, а уж потом объяснять суть дела:
— Дядя, тётушка совсем края потеряла. Вчера прихожу домой — она опять скандалит. А потом от матушки узнаю, что на днях она и на неё руку подняла, и на моего новобрачного. Я её и прежде терпеть не мог, а теперь и подавно спускать не намерен.
Вспомнив вздорную тётку, а заодно и упрямого батю, Цюньфэн окончательно закипел.
От злости он со всей силы пнул лежащий на дороге камень. Булыжник со свистом отлетел в канаву, подняв сноп брызг. Несколько капель упали на распустившийся у воды жёлтый лютик, и тот сочно покачнулся.
Камня Цюньфэну показалось мало. Он подошел к межевому валу и принялся остервенело пинать валун, пока не устал. Наконец парень уселся прямо на этот валун и, сорвав росший рядом цветок, зажал его в зубах.
Дядя, видя, что у парня тяжело на душе, лезть с расспросами не стал. Он молча встал рядом и перевёл взгляд на заливные поля, тяжело вздохнув:
— Помяни моё слово, Цюньфэн, всё это впустую. Тётка твоя на людях щедрая да вежливая, а в душе — мелочная и жадная до чужого добра. Перероете вы межу, а через пару лет она её опять по вершку срубит. Беда тем, чьи наделы с её полем соседствуют.
Дядя и сам когда-то лишился куска земли из-за происков Лю Ляньсян. Они тогда страшно поругались, после чего дядя махнул рукой и просто продал тот участок. Но здесь была земля предков, её продавать нельзя.
Однако Цюньфэн, вопреки ожиданиям, лишь дерзко ухмыльнулся.
Слова дяди, похоже, вернули ему доброе расположение духа. Парень гордо расправил плечи и с ехидным видом указал пальцем в сторону риса:
— А я выкупил надел семьи Ван! Тот, что прямо под тёткиным полем! Теперь, если наша межа обвалится, её земля рухнет прямиком на мой новый участок. Посмотрю я, как её мотыга теперь «слепой» притворится!
Дядя на мгновение опешил, а потом до него дошел весь замысел. Он расхохотался во всё горло и с удовольствием взъерошил племяннику шевелюру:
— Ну и бестия! Ай да выдумал! Ха-ха-ха!
Цюньфэн прищурился от удовольствия. Дядя смотрел на знакомые черты лица и думал: до чего ж этот парень — и нравом, и обличьем — похож на их покойного деда!
Домой они вернулись вместе, но дядя сразу завернул к себе. Цюньфэн же, едва толкнув калитку своего двора, услышал, как отец на чём свет стоит костерит Чэнь Чуяна.
Чуян всё это время ждал возвращения мужа. Когда старый Лю вернулся с полей, он, не дождавшись вопросов домочадцев, с порога налетел на невестку:
— Ты как себя ведёшь, а?! Мужа своего удержать не можешь! Я-то думал, женится Второй — ума наберётся, а ты оказался пустышкой! Пришёл в дом — и парень совсем с катушек слетел, против отца пошёл, перед всей деревней меня опозорил!
Старик Лю был в бешенстве. Сын пошёл наперекор — это полбеды, но то, что даже арендаторы отказались слушать хозяина, окончательно вывело его из себя!
Священнодействуя гневом, отец шагнул к Чуяну. Матушка Лю, сидевшая до этого под навесом и поившая старуху-мать фруктовой наливкой, тут же вскочила и заслонила собой гэера, оттерев его назад.
— Чего к дитяти прицепился?! — Матушка Лю одной рукой удерживала Чуяна, а другой отпихивала мужа. — Будто у Второго бычий нрав только сегодня прорезался!
Калитка захлопнулась, и Цюньфэн увидел, как мать защищает его супруга.
Заметив сына, матушка Лю облегчённо крикнула ему, а даже вечно витающая в облаках бабушка оживилась и замахала рукой, зазывая внука.
— Бабуля, ты пей-пей, я сейчас приду, — ласково отозвался парень. Старушка обожала сливянку, и Цюньфэн регулярно покупал ей по кувшинчику.
Успокоив бабушку, Цюньфэн шагнул к ссорящейся троице. Дело с межой было улажено, и он искал повод высказать отцу всё, что накопилось.
— Ты чего опять разгалделся? — с отвращением спросил Цюньфэн.
Отца от такой дерзости едва удар не хватил. Он замахнулся и съездил сыну по затылку. Да только стоит ему замахнуться, как мать и бабка в один голос заверещали:
— Ты чего удумал?!
— Кто тебе позволил его бить?!
Удар вырос тяжелым, и матушка Лю с причитаниями принялась осматривать голову сына. А бабушка, дрожа всем телом, подобралась к сыну и несколько раз огрела его кулачками по спине.
Видя, как женщины опекают этого бунтаря, отец рассвирепел пуще прежнего:
— Потакайте ему, потакайте! Посмотрю я, каков расточитель из него вырастет! — Поругавшись с матерью и женой, старик вновь развернулся к Чуяну: — А ты — несчастье на нашу голову! Едва переступил порог, а Второй совсем паршивым стал, и в доме одна смута!
— Его-то за что клянешь? — Цюньфэн горько ухмыльнулся. — Он в наш дом пару дней как вошёл! При чём тут он? Я не от него родился! Каким вырос — всё твоя заслуга! С таким-то отцом разве мог я нормальным получиться?
— Ты... Нечестивец! Неблагодарный скот! — Отцу едва исполнилось пятьдесят, но он чувствовал: если проживёт под одной крышей с этим выродком ещё немного, до шестидесяти точно не дотянет.
Слова Цюньфэна огорошили не только отца — даже мать с бабушкой строгими взглядами призвали его замолчать.
Наступила короткая тишина, но Чэнь Чуян в этой тишине едва стоял на ногах. В ушах у него стоял невыносимый гул — так всегда бывало, когда страх сжимал его сердце ледяной хваткой. Порой он даже переставал слышать окружающих.
Он знал: отец — глава дома. И когда тот назвал его «несчастьем», Чуяна объял животный ужас. В день свадьбы он вошёл в этот дом с подбитым лицом — об этом уже прознала вся деревня. Он был уверен: его сейчас выгонят.
Но слова Цюньфэна, встающего за него грудью, принесли внезапное облегчение. Страх немного отступил, хотя гул в голове и трепет в груди всё никак не утихали.
Пока Чуян справлялся с чувством вины, отец Лю собрался с духом и взял слово:
— Матушка, я вернулся, чтобы сказать кое-что. Я беру вторую жену. В уезде мы уже сыграли свадьбу, через пару дней я привезу её сюда — кланяться вам и подавать чай.
Старик планировал привезти мать и жену в город, чтобы наложница засвидетельствовала им своё почтение по всем правилам. Но раз сын так откровенно выказал неуважение, он решился привести женщину прямо в дом.
После этих слов во дворе воцарилось гробовое молчание. Лишь спустя пару мгновений до присутствующих дошёл смысл сказанного.
Бабушка снова замахнулась на сына, а матушка Лю — впервые на памяти присутствующих — залилась слезами, перечисляя свои обиды за все годы брака и кляня мужа за черствость и предательство.
Пока матушка горько рыдала, Чуян бережно гладил её по спине, пытался успокоить, а в голове у него крутилось лишь одно слово: «наложница».
Для него это понятие было чужим и нереальным. В их глуши собрать вено и долю на одну-единственную жену считалось за счастье, где уж думать о второй! Чуян всегда полагал, будто содержать наложниц могут лишь знатные чиновники да богачи. Кто бы мог подумать, что и в семье землевладельца такое водится?
Чуян слышал о наложницах лишь краем уха, но он и не подозревал, что его собственная свадьба была напрямую связана с этой женщиной.
Отец Лю тайком содержал эту бабенку в городе. Когда Цюньфэн узнал об этом, он разнёс то жилище в щепки и заставил отца прогнать любовницу.
Тогда родня изо всех сил пыталась женить Цюньфэна. Отец пообещал: стоит сыну сыграть свадьбу, и он навсегда забудет о той женщине. Цюньфэн согласился, и семья, в спешке найдя ему пару, свято поверила, что дело улажено.