Отец Лю робко бросил напоследок, мол, берет в дом вторую жену, и был таков. Свекровь замерла, ошеломленная, а после тихо, безутешно зарыдала. Бабушка лишь пару раз беспомощно вздохнула и ушла к себе. Сам же Цюньфэн даже не попытался утешить мать — развернулся и ушагал прочь, неизвестно куда.
Чэнь Чуян всё это время оставался подле свекрови, но так и не нашёл подходящих слов. Несколько раз порывался заговорить, да так и не решился: в такую минуту любые утешения звучали бы пустым звуком.
Раньше Чэнь Чуян с завистью смотрел на зажиточные дворы. Ему казалось, что жить без нужды и в сытости — истинное благо, и стоит гэеру удачно выйти замуж, как все беды обойдут его стороной. Но очутившись в семье Лю, он понял, насколько заблуждался.
У богатых своя кручина, и сытая жизнь даётся непросто. Да и удачный брак вовсе не гарантирует защиты от жизненных невзгод.
Взять хотя бы свекровь. Выйдя замуж в семью Лю, она свято чтила свекровь, заботилась о муже и детях, кротко снося любые трудности. И что же? Дожив до преклонных лет, она всё равно терпит беспочвенные упрёки и брань от собственной свекрови.
Да и сам А-Чу ничем не лучше.
Он-то полагал, будто после свадьбы всё наладится, но за прошедшие дни осознал ошибочность своих надежд. В богатом доме действительно полно денег и зерна, вот только ничего из этого ему не принадлежит. Он не смеет даже лишней горсти риса отмерить в котёл, не может наесться досыта — разгрузишь ли душу в таких условиях?
В голове глухо зародилась мысль: надеяться в этой жизни можно только на себя. Лишь когда сам заработаешь серебро, появится твёрдая почва под ногами.
Задумавшись о заработке, Чуян вспомнил, как недавно рассказывал свекрови о своем умении рукодельничать. Он помнил, как искренне она тогда обрадовалась, с какой теплой улыбкой смотрела на него. Теперь-то он понимал: в её взгляде мелькала тогда ещё и лёгкая зависть.
— Матушка... — шепнул он про себя и сам не заметил, как произнёс это вслух.
Свекровь и впрямь вскинула на него отяжелевший взгляд. Чуян уже не знал, как продолжить разговор, но тут во двор вернулся Цюньфэн, причём не один, а вместе со Второй тётушкой.
При виде родственницы матушка Лю разразилась ещё более горькими слезами. Цюньфэн не стал её утешать — вместо этого он отозвал Второго дядю к раскидистому дереву павловнии у ограды, чтобы поговорить наедине.
Поскольку после свадьбы никто из родни Второго дяди в доме не появлялся, Чэнь Чуян поспешил вынести табуреты, предлагая гостям присесть. Он хотел было вернуться к свекрови, но его вовремя перехватил Лю Чуньфэн.
— Чуян, пойдём, — шепнул гэер, увлекая его за собой. — Матушка хочет пошептаться с тётушкой, не мешай им.
Понимая, что дядья и невестки заняты своими разговорами и влезть туда будет некстати, Чуян послушно поплёлся за Чуньфэном.
Усадьба Второго дяди была небольшой — обычный крестьянский двор, огороженный глинобитным забором. На вершине этой глиняной стены пышно разрослись цветы и топорщился огромный колючий кактус.
Осень стояла в самом разгаре, поэтому пышнее всего цвели хризантемы самых разных оттенков. Но ярче всех привлекали взор несколько горшков с хризантемами, выстроенных в ряд.
Чуньфэн усадил Чуяна у стены кухонной пристройки, а сам ушёл внутрь. Вернулся он с двумя вымытыми земляными мелонами.
— Держи, Чуян.
Приняв угощение, Чэнь Чуян сел рядом. Он перевёл взгляд с пестреющих на заборе цветов на земляной мелон и благодарно улыбнулся. Он очень любил земляные мелоны, но в его родной семье земли было мало, а урожайность у земляных мелонов низкая, поэтому дома их никогда не сажали, и поесть их досыта ему не удавалось.
Впрочем, тяжесть на душе немного приглушила искушение лакомством.
Чуян не сразу взялся за земляной мелон. Лишь глядя, как Чуньфэн одной рукой ловко придерживает земляной мелон, а другой надламывает и выворачивает сухой хвостик стебля, сдирая кожицу точь-в-точь как с печёного картофеля, он начал повторять его движения. Вскоре верхняя шкурка сошла, обнажив снежно-белую мякоть.
Они принялись сочно хрустеть спелой мякотью земляного мелона, как вдруг Чуньфэн тихо проговорил:
— Не бойся, Чуян. Брат не даст матушку в обиду.
Чуян ещё не успел до конца изучить характер Лю Цюньфэна, но знал одно: тот был человеком достойным и искренне любил свою мать.
Вспомнив события сегодняшнего дня, Чуян молча кивнул. Его муж и впрямь души не чаял в матушке — иначе не стал бы устраивать разборки из-за того, что младшая тетушка обругала и толкнула свекровь.
Пока они ели и неторопливо беседовали, Чуньфэн успел поведать немало семейных тайн. Чуян и не подозревал, что за то короткое время, пока они сидели на завалинке, Лю Цюньфэн уже успел склонить мать к решению, которое принял сам.
Цюньфэн твердо решил добиться раздела имущества и выдела из семьи. Эта мысль зародилась у него ещё на следующий день после свадьбы.
Тогда, по дороге в дом семьи Ло, он узнал от кузена, что отец вовсе не прогнал ту женщину.
Чтобы проверить слова родственника, он в тот же день отправился в уездный город. Убедившись, что кузен не соврал, Цюньфэн поначалу рвался намылить шею отцу и его пассии. Но он уже бил отца раньше. Пока в том жива похотливая дурь, пока он не забьёт его насмерть, толку не будет.
Остыв, Цюньфэн не тронул девицу.
Он понимал: отец горбатого могила исправит, а ему самому пачкать руки в крови нельзя — иначе мать просто не переживет такого позора. К тому же, помимо матери, он только что привёл в дом молодого мужа. Соверши он убийство, горе падёт и на него.
Подумав о матери и о новобрачном, Цюньфэн временно отложил месть и покорно отвез мужа к родне, а вернувшись, сразу взялся за дело.
* * *
Когда Чуян с Чуньфэном вернулись, Второй дядя с тётушкой уже сидели подле матушки Лю, тихими голосами утешая её. Свекровь больше не плакала, и судя по выражению её лица, печаль немного отступила.
Едва юноши ступили на ступени крыльца, Второй дядя с женой поднялись, собираясь уходить. Цюньфэн повернулся к мужу:
— Побудь с а-нян. Мне с дядей нужно отлучиться по делу.
— Хорошо, — заметно отмяк Чуян.
Он подумал, что мужчины наверняка отправятся к старейшинам рода Лю. Возможно, замысел свекра накрыть второй стол так и останется нереализованным — не даром же матушка повеселела.
Быстро присев рядом со свекровью, Чуян хотел было заговорить, но та опередила его:
— Дитя, пойдём со мной.
Матушка Лю потянула Чуяна в главную залу, а оттуда — в свою почивальню.
Подойдя к туалетному столику, она выдвинула ящичек и достала небольшой резной ларчик. Шкатулка выглядела изысканно: украшенная резьбой и покрытая лаком, она явно предназначалась для драгоценностей.
— Подойди ближе, — матушка ласково поманила его.
Когда Чуян приблизился, свекровь как раз откинула крышку. Юноша не ошибся — внутри действительно сверкали украшения.
Посмотрев на содержимое, свекровь слабо улыбнулась. На миг её взгляд потеплел, она притянула Чуяна еще ближе к себе.
— Чуян, то, что в доме не нашлось для тебя серег и колец — моя вина. Не кори Цюньфэна, он мужик, откуда ему знать про такие тонкости? Это я сама... Я...
Ещё мгновение назад она улыбалась, но в следующий миг её глаза наполнились слезами, и они покатились по щекам.
— Был у меня когда-то гэер... Да не было у дитяти доли: хоть вся семья над ним дрожала, а прожил он всего два года и преставился. Сердце моё разрывалось от боли, с тех пор я старалась и не смотреть на чужих гэеров. Когда тебя сосватали, я не смогла приготовить всё как следует. Ты не держи зла, сейчас я всё возмещу.
Конечно, в шкатулке свекрови не было аккуратных гвоздиков или тонких колечек, подходящих молодому гэеру, зато хватало золотых и серебряных шпилек, шпилек-гребней, тяжелых браслетов и перстней.
Среди всего этого богатства выделялись две пары нефритерных браслетов, причем одна пара была выполнена в технике «золото, окаймляющее нефрит».
Только сейчас Чэнь Чуян узнал, что у семьи Лю когда-то умер первенец-гэер.
Поправив рукав, юноша подумал: а не греется ли он в лучах памяти о том невинном дитяти? В доме Лю свекровь относилась к нему лучше всех — быть может, она просто перенесла на него нерастраченную материнскую ласку?
В душе смешались сочувствие и светлая грусть. В деревнях не любили лишний раз поминать рано ушедших детей, опасаясь, что тоска близких помешает их душам переродиться. Чуян тоже решил промолчать.
Взглянув на открытую шкатулку, юноша едва не лишился дара речи. Он не знал точной цены этим вещицам, но золотые браслеты явно стоили целое состояние — это же чистое золото, как ему не быть дорогим!
В их деревне женщины, нацепившие хоть тонкую серебряную ниточку на запястье, уже ходили с гордо поднятой головой и неделями хвастались пред соседками.
— Чуян, взгляни вот на эти. Их твой а-дье купил мне в тот год, когда родился Цюньфэн. Помню, свекровь тогда страшно разгневалась, — свекровь бережно погладила украшения и достала те самые нефритерные браслеты с золотой оправой. На её губах снова заиграла улыбка. — Помню, на праздник первого года Цюньфэна я надела их, а этот сорванец при схватке судьбы вцепился в браслет и ни в какую не выпускал. Я сняла, отдала ему, а он взял да и трахнул им по грецкому ореху! Браслет раскололся... Пришлось нести в ювелирную лавку, чтобы скрепить золотом. Вышло даже красивее.
Свекровь умолкла, и лицо её вновь омрачилось. Чуян почувствовал, как сжалось его собственное сердце.
Значит, когда-то свекор искренне любил свою жену. А он-то думал, что тот всегда был черствым и пустейшим человеком.
— Матушка... — тихо выдохнул Чуян, остро сопереживая её боли.
Будь свекор негодяем с самого начала, свекрови было бы легче. Но знать, что когда-то тебя носили на руках, и видеть, во что всё превратилось теперь — каково это?
— Все говорят, Цюньфэн уродился в деда. А у деда, признаться, нравец был ещё тот, но бабушку он берёг и любил. Чуян... дай бог, чтобы люди не ошиблись, и Цюньфэн действительно пошёл в деда, — с этими словами матушка Лю выудила из шкатулки пару цельных золотых браслетов, две пары серебряных — пошире и посуше — и простые серебряные сережки.
Она насильно вложила всё это в руки Чуяна. Тот, испугавшись вида массивного золота, замахал руками и отпрянул на пару шагов!
— Матушка, не надо! Оставьте себе, носите сами! — как он мог принять столь драгоценный дар?
— Кому мне их оставлять? Моему гэеру не суждено было вырасти, а старшая невестка помыкает мной, будто девкой-служанкой... Эх, да что о ней говорить! К тому же сердце человеческое по природе своей нестрого: Цюньфэна я люблю больше всех, стало быть, и к его мужу душа лежит сильнее. Все эти вещи рано или поздно перейдут к тебе, какая разница — сейчас или потом?
— Но я... — «Но мы ведь даже не делим одно ложе! Я ещё не стал настоящим мужем в этом доме!» — Чуян не посмел произнести эти слова вслух, но свекровь и без того всё поняла.
— Раньше или позже — всё одно твоим станет. Бери. Этот паршивец вчера как раз из-за украшений со мной поругался.
Вспомнив вчерашний вечер, матушка Лю впервые за день тихо рассмеялась.
Вчера сын пенял ей, что она не приготовила для невестки сережек и колец, а она бранила его за нарушение обычаев и за то, что тот не спешит в спальню к молодому мужу. Оба чувствовали за собой вину, потому и замяли тот разговор.
— Остальное я докуплю позже. Надеюсь только, что этот упрямец наконец сделает то, что положено мужчине.
О чём именно шла речь, понимали оба. Свекровь не стала говорить прямо, а Чуяну и подавно было неловко развивать эту тему.
Спрятав подарок в свою небольшую деревянную шкатулку, юноша заметил, как та заметно потяжелела. Он бережно убрал её на место, но спустя мгновение снова вынул, разглядывая блестящие вещицы, и тихо шепнул себе под нос:
— А в богатом доме всё-таки неплохо...
* * *
Лю Цюньфэн вернулся только к ужину. Матушка в это время хлопотала у печи, а Чэнь Чуян доделывал работу в огороде — сколько бы беды ни сваливалось на дом, а хозяйство ухода требует.
Оставшись наедине с сыном, свекровь снова завела речь про супружеский долг, попутно похвалив Чуяна за то, что тот тайком колол для неё дрова.
— У этого дитяти золотое сердце. Врать не стану: хоть бабушка днем на него и ворчала, а он вечером тишком пошёл и наколол мне дровишек. Правду говорят: лицо — зеркало души. Он такой славный, так и хочется к нему привязаться, не может в нем быть дурного умысла, — матушка Лю полностью оправилась от дневных слёз и снова с воодушевлением говорила о делах сына.
Цюньфэн сперва хотел помочь разжечь огонь, но едва речь зашла о спальне, тут же задал дёру — пошёл навестить бабушку.
После ужина Чуян снова ушёл в огород: оставалось очистить грядку из-под перца — делов-то на какую-то четверть часа. Свекровь он с собой не взял.
Пока Цюньфэн находился дома, старуха не смела придираться к невестке, поэтому матушка Лю взяла пяльцы и ушла к Второй тётушке, а Цюньфэн повел бабушку прогуляться по улице.
Когда Чуян вернулся, в доме царила тишина. За обедом он толком не наелся, но раз свекра дома не было, юноша посмелел. К тому же подаренные свекровью вещи придали ему уверенности — было видно, что его здесь ценили.
Сгребая золу, он незаметно зарыл в раскалённые угли два клубня картофеля. Пока заканчивал работу в огороде, картошка как раз дошла до кондиции.
Когда в дверях кухни появился Цюньфэн, Чуян как раз выгребал из очага обугленные клубни. Услышав шорох, он обернулся и столкнулся взглядом с мужем. Виновато глянув на дымящийся картофель в своих руках, Чуян вспыхнул до корней волос. «Ну всё, сейчас начнёт ругаться!» — юноша готов был сквозь землю провалиться от стыда.
— Тоже печёную картошку любишь? А мне достанется?
— Да! Конечно! — Чуян обомлел. На него не накричали? Не отчитали? За то, что он тайком крадёт еду из печи?!
Испытав невероятное облегчение, Чуян мгновенно засуетился: обдул горячие клубни, ловко сдёрнул обугленную кожицу и протянул очищенную мякоть мужу.
— Я шкурку снял, чтобы ты руки не испачкал.
Картошка, спечённая в золе, всегда покрывается сажей, и если есть её так, пальцы и ногти неизбежно помрачнеют. Когда кто-то очищает её за тебя — это настоящая забота.
Цюньфэн принял угощение, сразу откусил большой кусок и развернулся, чтобы уйти. Но сделав пару шагов, остановился и обернулся к Чуяну:
— Впредь каждые три дня мый бабушку. Я сегодня проходил мимо — от неё уже тяжело пахнет.
— Хорошо, я понял.
Наказ мужа Чуян принял без колебаний. Он не стал говорить, что они и так мыли старуху довольно часто — раз в пять дней. Похоже, этого было мало. Что ж, отныне он будет мыть её каждые три дня — сам ведь тоже порою чувствовал тяжелый стариковский запах.