На следующий день Лю Цюньфэн ушёл спозаранку, но вернулся уже часа через полтора. Сразу проследовал на задний двор и позвал Чэнь Чуяна посидеть рядом.
Вывихнутую ногу Чуяну требовалось беречь ещё несколько дней, тяжёлая работа ему всё равно не светила, а рукодельничать можно было где угодно. Сейчас под его пальцами рождались рукавицы для Цюньфэна: их нужно было закончить до того, как муж уйдёт в горы, — а времени оставалось всего пара дней.
Пока Чуян согревал мужа своим присутствием во дворе, матушка Лю сопровождала бабушку в огород. Старухе захотелось мандаринов, причём сорвать их она вознамерилась непременно сама, так что матушке Лю ничего не оставалось, кроме как покорно следовать за ней.
Шла уже середина одиннадцатого месяца, овощи на грядках вполне созрели. Взгляд бабушки упал на верхушки белой редьки-дайкона, выпирающие из земли, и она велела матушке Лю выдернуть парочку, чтобы заправить к обеду. Матушка хотела было возразить, что редька мелковата и пусть бы ещё посидела в земле, но перечить не решилась и послушно взялась за ботву.
— Экая пышная зелень у чеснока! В первом месяце, чай, уже стрелки поспеют, — опираясь на клюку, прошамкала бабушка у чесночной грядки. Она попробовала было присесть, чтобы нащипать перьев, но колени не подогнулись, и после двух неудачных попыток старуха оставила эту затею.
Вытянув редьку, матушка Лю как раз застала момент, когда бабушка оставила тщетные попытки присесть. Запнулась, хотела вымолвить сочувственное слово, но промолчала и поспешила спуститься по склону за мандаринами.
Пологий склон под огородом семьи Лю занимал соток три-четыре, и мандариновых деревьев там росло превеликое множество. Прежде на этом месте росла ещё и яблоня. Маленький Цюньфэн души в яблоках не чаял, причём больше всего любил незрелые, кислые — не успеет бочок порозоветь, а он уже оборвёт половину ветки.
Увы, когда Цюньфэну исполнилось одиннадцать, дерево заболело: плоды перестали расти, осыпаясь ещё с орех, и так повторялось из года в год. Видя, как сын всякий раз ждёт урожая и горько разочаровывается, матушка Лю просто срубила дерево. Цюньфэн тогда закатил настоящую бурю, а самой матушке крепко досталось от бабушки.
Пока матушка собирала плоды внизу, бабушка медленно побрела к тому месту, где прежде стояла яблоня. Старухе шагалось тяжело, да и грядки приходилось обходить осторожно, так что добралась она туда не скоро.
Матушка Лю, опасаясь, как бы свекровь не оступилась, непрестанно поглядывала на неё сквозь листву. Видя, с каким трудом старуха перешагивает через кочаны капусты, она тревожно хмурилась. А когда бабушка остановилась над пустым пятачком и тяжело вздохнула, сердце матушки сжала знакомая вина.
Та яблоня была посажена покойным свекром, о чём матушка тогда не ведала. Срубила по незнанию, а узнала лишь из бранных упрёков свекрови — да делать нечего, дело сделано. Теперь из всех деревьев, высаженных дедушкой Лю, уцелели лишь абрикос да слива на заднем дворе.
Наполнив корзину сочными плодами, матушка поторопилась к бабушке. Хотела было аккуратно взять её под локоть, но старуха сердито отмахнулась.
Вернувшись в дом, бабушка прислонила костыль к косяку и потребовала мандарины. Только матушка протянула ей корзину, как в калитку порывисто застучали. Старуха бросила взгляд на ворота и неспешно поплелась открывать. Матушка Лю, выронив редьку, бросилась следом.
Подойдя к воротам и обнаружив засов на месте, бабушка ворчливо бросила:
— И чего ради серед дня на засов запираться?
Матушка Лю уж было вознамерилась воспользоваться случаем и поведать свекрови об их раздоре с сыном, попросить замолвить словечко перед Цюньфэном... Поразмыслила и осеклась: к чему бередить старухе душу? Поостынет парень через пару дней, само наладится.
Она лишь соврала посговорчивее: к праздникам, мол, шальных людей много бродит, с запертой калиткой оно спокойнее.
Бабушка согласилась с таким доводом. Когда же засов отодвинули, на пороге оказался сельский гэер. Старуха потеряла интерес к гостю, а матушка Лю приветливо улыбнулась Линь-гэеру и шепнула, что Чэнь Чуян хозяйничает на заднем дворе, после чего пошла за свекровью.
Линь Хуань направлялся на задний двор, рассчитывая застать Чуяна за работой, но вместо этого увидел трудящегося хозяина дома. Да ещё и Чуян в этот момент заботливо подавал мужу питьё! Линь Хуань замер на месте, сообразив, что попал не вовремя.
— Подожди меня секунду, — позвал Чуян.
Заметив неловкость гостя, Чуян недоумённо глянул на Цюньфэна. С чего бы односельчанам так трепетать перед его мужем? Цюньфэн ведь душечка, нрава самого кроткого.
Вернувшись с Линь Хуанем на передний двор, Чуян объяснил, отчего не взялся за тяжёлый труд. Впрочем, о цели визита друга он уже догадался сам.
— Пора собираться в Терем Тысячи Нитей, да?
Пошкоженная нога Чуяна не требовала костылей, но он сознательно берёг лодыжку, отчего хромал и продвигался непривычно медленно.
Линь Хуань не торопился с ответом — лишь с сочувствием воззрился на его стопу, скорчив жалобную мину.
Чуяна умилил этот озабоченный вид. Он покрутил левой стопой в воздухе и усмехнулся:
— Да пустяки, скоро совсем заживёт.
— Прямо-таки заживёт? — переспросил Линь-гэер, хотя губы его уже расплылись в улыбке.
— Стану я тебе врать! — Чуян увлёк его на скамью под навесом, закатал штанину и спустил носок, обнажая косточку. — На следующий день после вывиха тут надулся настоящий пышный баоцзы! А нынче почти всё спало. Видишь, опухоли как не бывало?
— И то правда, совсем не заметно, — вздохнул с облегчением Линь Хуань. Видя, как прихрамывает приятель, он уж было подумал о худшем.
Натягивая носок, Чуян назидательно добавил, что скрытый вывих порой куда коварнее открытой раны:
— Снаружи не видать, вот люди и машут рукой. А хвороба уходит вглубь, становится застарелой — и потом всю жизнь покоя не даёт.
Линь Хуань сочувственно кивал. И впрямь: сколько сельчан, оступившись или сорвав спину, ходили без единой царапины, а потом годами стенали при любой перемене погоды.
Покончив с разговорами о ноге, Линь Хуань перешёл к делу:
— Нынче с нами в уезд едет старшая сноха из семьи Ло.
Старшей снохой Ло была Хэ Цзинцзин — вот уж совпадение так совпадение!
Чуян искренне обрадовался. Из-за вражды между бабушкой и троюродным дедушкой он не смел навещать Цзинцзин, а совместная поездка в город давала отличный повод наговориться вволю.
Готовой вышивки у Чуяна оставалось немного. Помимо обещания сопроводить односельчан в уездный центр, у него имелись и собственные надобности — к примеру, грелка-танпоцзы, которую он вчера вознамерился купить для матушки Лю.
Лю Цюньфэн весь день крутился как белка в колесе. Помимо обычной работы по хозяйству, он оговорил со старшим дядей по тётушке день, когда тот придёт ставить дверцу и лестницу в их комнату, а под вечер отправился ко второму дяде и проторчал там довольно долго — видно, затеял с ним какое-то важное дело.
Перед этим бабушка ушла из дому с корзинкой мандаринов и вернулась лишь ближе к часу Петуха. Лишь тогда Чуян узнал, что она навещала старшую тётку и относила гостинец младшему дедушке.
— Твой младший дед без ума от цинганей, вот я и отнесла пару штучек. Как начнём основной сбор на хранение, надо будет ещё ему отослать.
— Всё исполню, бабушка, — покорно отозвался Чуян.
В роще семьи Лю росли три сорта мандаринов. Ранние, так называемые медовые, поспевали к сбору риса и славились приторной сладостью. Два других сорта набирали сок лишь к двенадцатому месяцу, когда из кожицы уходила лишняя кислота.
Сорт, упомянутый бабушкой, в округе звали цинганем. Название шло не от цвета кожуры — просто эти мандарины не вызывали внутренний жар, так что вернее было бы звать их «освежающими». Третий же сорт назывался чэньпиганем: его толстую шкурку сушили на снадобья и пряности. Именно чэньпигань чаще всего встречался в садах окрестных деревень.
Вернувшись домой, матушка Лю первым делом затопила очаг в коптильне — там висела солонина, а от кухни помещение отделяла лишь тонкая перегородка. Бабушка уселась у огня и принялась беспрестанно что-то ворчать. Чуян раздувал пламя в кухонной печи, но матушка, опасаясь, что пропустит хоть слово свекрови и той вздумается браниться, отобрала у него кочергу и отправила сидеть со старухой.
В отличие от свекрови, Чуяна бабушка ни разу не бранила, оттого он её ничуть не боялся — напротив, тянулся к старухе с искренней теплотой.
Едва переступив порог коптильни, он ласково пообещал:
— Бабушка, я скрою вам маленькое стеганое одеяльце на ноги. Будете греться у очага: и от сильного жара коленям защита, и в холодок не остынут.
— Эх, пустяки всё это! — вздохнула бабушка, вперив тяжелый взгляд в животик Чуяна. — Вот о чём я тебе давеча говорила — вот то дело! Тебе Второго парня при себе держать надо, привязывать к дому! А он опять вон в дорогу мылится... И чего ради метаться день-деньской? Разве какие-то медяки важнее наследника?
Чуян смущённо молчал, не зная, куда девать глаза. Он лишь ниже наклонился над очагом и принялся усердно ворошить угли щепкой.
Не получив ответа, старуха тяжело вздохнула снова. В глубине души она понимала, что вины снохи тут нет: внук у неё упрям, точно дикий осел, и укротить его нрав никому не под силу.
Пока Чуян впитывал старушечьи наставления, Цюньфэн во дворе с мрачным видом учил Хэйву костяшкам на счётах. Глядя, как корявые пальцы мальчишки неуверенно замирают над рамой, Цюньфэн готов был рвать на себе волосы.
Ну что тут сложного?! Сам-то он в детстве освоил всё в один миг.
— Запомни разряды: единицы, десятки, сотни, тысячи! Пойми перенос и разницу между верхними и нижними костяшками — и всё!
Столько дней толкует, а парень до сих пор путается!
Сегодня Хэйва вернулся как раз в тот момент, когда Цюньфэн отложил мотыгу. Наставник решил тут же устроить небольшую проверку — и еле удержался от удара!
— Столько дней корпишь, а сложить семнадцать и восемнадцать не в состоянии! — Цюньфэн тучей навис над учеником, сжав кулаки.
Хэйва вжал голову в плечи и испуганно пролепетал:
— Брат, ты же сам вчера говорил — не спеши, мол, набьёшь руку! Я ж всего десяток дней обучаюсь...
— Десяток дней?! Помысли только — целый десяток! — Цюньфэн взметнул руку, но сдержался и лишь ткнул пальцем мальчишке в лоб. — Я в твои годы за полдня всё усвоил!
— Так ты умный, а я бестолковый... — шмыгнул носом Хэйва, не смея перечить, но всё же пытаясь защититься. — А Цзянь Дабао ещё глупее! Он даже два плюс три сосчитать не может!
— Да при чём тут этот болван?! За мной иди! — Цюньфэн увлёк его в комнату. Усадив парня за стол, он занёс пальцы над костяшками, но Хэйва вдруг несмело накрыл рамку ладонью:
— Брат... А ты не мог бы повторить то, что только что говорил?
— Что именно? — буркнул Цюньфэн, сбивчиво перебирая в памяти свои слова.
Хэйва едва доставал мужу плеча, а уж сидя и вовсе казался пичужкой перед великаном. Суровый вид старшего брата наводил на него откровенный страх.
— Ну... про единицы, десятки, тысячи... Расскажи ещё разок, а? — пролепетал он, сжимаясь от собственной дерзости, но глядя с надеждой.
Цюньфэн опешил. До него только сейчас дошло, насколько грозно он выглядел.
— Кхм... — Он озадаченно почесал затылок, сгоняя с лица хмурость, и, мягко щелкая костяшками, спокойно повторил объяснение.
Сбросив результат, он принялся вслух считать и быстро перекидывать косточки:
— Запомнил? Раз-два — и готово!
— Готово?.. Ладно, давай я попробую.
Трудно сказать, как продвигалась дальнейшая наука, но за ужином Цюньфэн пребывал в отличном расположении духа, да и Хэйва довольный умывался — видать, дела пошли на лад.
— Цюньфэн, на-ка, забирай обе лапки! — Бабушка щедро переложила ему лучшие куски.
В семье Лю сытно ужинали, а завтракали на скорую руку, так что вчерашнюю запечённую курицу подали к вечернему столу. Куриные лапы в народе звали гребцами для медяков, и кормильцу дома они полагались по праву. Однако вслед за этим бабушка подцепила куриную голову и опустила её в пиалу Хэйвы — отчего у всех присутствующих глаза на лоб полезли.
Ладно бы старуха просто поделилась с мальчиком едой, но отдать ему куриную голову?! Хоть мяса там с гулькин нос, по старшинству этот кусок вечно уходил старейшинам семьи.
Матушка Лю и Цюньфэн лишились дара речи. Хэйва, растерявшись от такой милости, со всех ног забормотал слова благодарности и умял угощение. А Чуян, опомнившись от первого изумления, мгновенно раскусил задумку бабушки.
Старуха явно вознамерилась подкормить мозги парню, чтобы тот быстрее учился и стал надёжной опорой для Цюньфэна! Пускай эта забота диктовалась лишь выгодой старшего внука, Чуян всё равно радовался. Неприязнь бабушки отравляла бы Хэйве жизнь, а так мальчишке станет куда легче. Да и какая разница, какими причинами движима старуха, если ребёнку от этого хорошо?
После ужина семья расположилась у жаровни. Чуян выгреб несколько клубней картофеля и разложил по краю углей. Цюньфэн потянул носом и заявил, что не отказался бы от батата, но матушка вздохнула — сладкий картофель вышел.
К слову о батате: под него у семьи было отведено целых три му земли! Чуян поинтересовался, как с урожаем поступали прежде, и Цюньфэн пояснил, что излишки возили на продажу в городок да уезд. Вот только батат копеечный, много с трёх му не выручишь.
— Кабы земля не пустовала, и связываться бы не стоило, — подсчитав расходы на батраков, матушка Лю порывалась предложить сдать надел арендаторам, но при свекрови прикусила язык.
Дедовские поля семья никому не отдавала, предпочитая нанимать работных людей. Бабушка твердила, что доверить землю чужакам — последнее дело, даже если те лишь арендаторы.
— В этом году надо побольше насушить бататовых полосок, — подал голос Цюньфэн. — Они лежат долго, хоть до самой осени дотянут.
Он подумал о том, что в доме зародился маленький лакомка: сушёный батат станет для Чуяна отличным угощением к чаю. Чуян и сам обговаривал сушку с матушкой Лю, а ноябрьские дни к тому располагали как нельзя лучше.
Раз решили сушить — пора выкапывать оставшиеся клубни. Цюньфэн подсказал, что по поводу сбыта стоит поговорить со вторым дядей: тот точно знает верных купцов. Покончив с делами, муж отправлял Хэйву спать — мальчишке требовалось вставать с первыми петухами.
Едва Хэйва прошмыгнул в свою конуру, Цюньфэн потянулся за щипцами для углей, но Чуян мягко перехватил инструмент из его пальцев.
Ловко поворачивая картофелины в золе, Чуян пытался нащупать мягкий бочок: уж очень хотелось угостить Хэйву перед сном горячим печёным клубнем! Но картошка ещё сырела, а парень быстро ополоснул ноги и ушмыгнул на печь.
За неторопливой беседой картофель наконец дошёл. Чуян подтолкнул мужа локтем, посылая за жгучим перцем: бабушка, как и внук, обожала обмакивать горячую мякоть в острую приправу.
Очаг пылал ярко, заливая комнату теплым светом, так что свечи жечь не требовалось. Чуян полагал, будто в полумраке его легкое движение останется незамеченным, однако и бабушка, и матушка уловили этот сговорчивый толчок локтем.
Заметив, как сноха помыкает мужем, бабушка поджала губы и одарила Чуяна недовольным взглядом, но смолчала. А матушка Лю прикрыла рот ладонью, тихонько хмыкнув: кто бы мог подумать, что наступит день, когда её своенравный сын станет послушно плясать под чужую указку!
Беседа вертелась вокруг домашних забот. Цюньфэн объявил, что через день уходит в горы, да на сей раз надолго — полумесяца не миновать. Зато к возвращению пообещал пригнать праздничного кабана, так что о новогодней свинине беспокоиться не стоит.
Раз речь зашла про Праздник Весны, Цюньфэн ввернул слово о Чэнь Цзиане: мол, пригласит Второго брата провести новогодние дни в их доме.
Старуха, услышав о чужаке за праздничным столом, тут же нахмурилась:
— Да у последнего нищего есть своя канунная ночь! С какой стати чужому человеку соваться в чужой очаг на праздник?
В этих краях — да и по всему государству Янь — строго соблюдали обычай: в тридцатый день двенадцатого месяца и в первый день нового года к чужим очагам не ходили, трапез не делили и без крайней надобности порог не переступали.
— Бабушка, Второй брат нынче совсем один. Ну что ему стоит посидеть с нами? Он приедет аккурат перед самым праздником, к двадцать девятому числу, а после пятого дня уже уедет, — уговаривал Цюньфэн.
Но бабушка отрезала напрочь:
— И не проси! Приведёшь его — не обессудь, если я, старуха, устоев нарушать не стану да упеку его добрым словом на выход! — Она отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен.
Чуян молчал, не зная, чью сторону принять. Видя, что Цюньфэн вознамерился спорить дальше, он тихонько потянул мужа за рукав.
— Бабушка правду говорит, — мягко вставил Чуян. — Новый год надо встреча под родной крышей.
Ему, конечно, безумно хотелось прижать к себе Второго брата в праздник. Он понимал: если они с Цюньфэном настоят, старуха отступит, но обиды не забудет и отравит Цзианю всё пребывание косыми взглядами. Встречать праздник в чужих упрёках — горькая доля. Зачем мучить брата и расстраивать бабушку?
Но сердце Чуяна всё равно сжималось в тревоге: их старый дом продан, где же тогда Второму брату преклонить голову в новогоднюю ночь?