Стоило миновать праздник Дуаньян, как от благодатной прохлады не осталось и следа. Навалился изнуряющий летний зной.
Нынешнее лето выдалось особенно жарким. В самые душные полуденные часы, даже если просто неподвижно сидеть под навесом крыши, по лбу непрерывно катились капли пота.
Чэнь Чуян всё чаще вспоминал о свежести горного воздуха и страстно желал уехать повыше. Наконец, шестого числа шестой луны Лю Цюньфэн собрал всю семью и отправился в горы спасаться от жары. На этот раз с ними поехали даже Ло Цун и Лю Чуньфэн.
Пастбище, обустройством которого Цюньфэн занялся ещё в апреле прошлого года, уже к октябрю приняло первых овец. Тот самый горный склон, где они когда-то собирали дикие плоды, преобразился до неузнаваемости: вместо заросших пустошей там теперь раскинулись просторные загоны и луга.
Благодаря этому размаху семья могла держать не только овец, но и мулов с лошадьми. Со следующего года Цюньфэну больше не придётся нанимать караваны для перевозки товаров, что сбережёт немалую сумму.
Едва они добрались до места, Чэнь Чуян по привычке прилёг отдохнуть. Цюньфэн тоже не прочь был придремнуть, но его сынишка, проспавший всю дорогу в повозке, на свежем воздухе совершенно разгулялся. Отцу ничего не оставалось, как взять непоседу и отправиться на прогулку.
Когда Чуян сквозь сон услышал знакомое птичье перещелкивание, он потёр глаза и поднялся с постели. Выйдя к порогу, он замер: во дворе приземлилась невероятно красивая птица Шаньчжа.
Боясь спугнуть гостью, Чуян затаил дыхание. И всё же птица его заметила. Взмахнув крыльями, она взмыла в небо, и Чуян, заворожённый взмахами её длинного яркого хвоста, сам не заметил, как шагнул за ворота.
Раз уж он всё равно вышел, то решил разыскать своих двоих — большого и маленького. Куда их унесли ноги, он понятия не имел.
Сначала Чуян направился к дому старшего дяди Сюй, но там никого не застал. Не было даже Ло Цуна с Чуньфэном. Старшая тётушка обмолвилась, что все они ушли выше по склону, вернее всего — на пастбище.
Чуян знал дорогу. Взглянув на небо, почти полностью затянутое пышными облаками, он решил, что солнце вот-вот скроется и больше не будет палить. Поставив это себе в пользу, он медленно пошагал к загонам.
Пастбище располагалось довольно далеко от дома, пешком до него нужно было добираться с полчаса. К счастью, палящие лучи не донимали, с гор дул прохладный ветерок, а кругом радовала глаз сочная зелень. Прогулка выходила неспешной и приятной, так что Чуян и сам не заметил, как перед ним показались постройки.
Цюньфэн выстроил пастбище на манер горного укрепления. У главных ворот возвышалась добротная резная арка, на которой красовалась надпись. Глядя на четыре крупных иероглифа «Пастбище Шаньян», Чуян не удержался от тихой улыбки. Он не совсем понимал эту страсть своего мужа — здешние горцы в большинстве своём не знали грамоты, а Цюньфэн всё равно дал пастбищу гордое имя и вывел его на доске.
Чуян прошёл через ворота, и один из работников сразу вызвался проводить его к овечьим загонам. Чуян уже слышал, что на днях случился большой приплод, так что вся семья сейчас толпилась именно там.
Продвигаясь вглубь территории, Чуян отмечал про себя скромность обустройства: дороги оставили в их первозданном виде, просто умяв траву, а из построек возвели лишь несколько крепких, просторных овчарен да пару бревенчатых домиков для пастухов. Всё остальное пространство занимали сочные луга.
— Гого! — окликнул Чуян малыша, едва разглядел его издали.
Мальчик держал в ручонках пучок сочной травы и настойчиво пихал его сквозь жерди. Услышав голос отца, все присутствующие разом обернулись, а Гого так и застыл с поднятой травкой.
Малышу исполнилось уже десять месяцев, и он начал потихоньку выговаривать первые слоги. Увидев папу, кроха, видимо, сообразил, что занят важным делом, и выдал длинную тираду на своём невнятном детском языке, а затем чётко выкрикнул:
— Дя!
— Ох ты мой хороший! Ну-ка, сынок, скажи ещё разок... Скажи: па-па! — Чуян подхватил малыша на руки.
Лю Цюньфэн, услышав, как сын чисто зовёт папу, поджал губы, хитро прищурился и убеждённо кивнул:
— А ведь он только что и меня звал!
От этих слов Чуян лишь изумлённо вскинул брови, а Лю Чуньфэн, кормивший овец поодаль и мечтавший погладить маленького ягнёнка, отступил от ограды и с глубочайшим сомнением возразил:
— Брат, если рассуждать по-твоему, то Гого и меня только что звал!
— Это с какого же перепугу? — фыркнул Цюньфэн.
— А он на меня тоже смотрел и делал «а-а»! — хохотнул Чуньфэн.
* * *
Чуян только тут понял, почему Цюньфэн заявил, будто сын его звал. Оказывается, малыш просто агукнул на отца! Раз Цюньфэн — А-Дя, то любое «а-а» из уст ребёнка он тут же записывал на свой счёт! Вот только Чуньфэн справедливо заметил, что Гого агукает вообще всем подряд, а стало быть, осознанно пока умеет звать только папу.
Послушав перепалку братьев, Чуян только рукой махнул и отправился разглядывать новорождённых ягнят.
Глядя на белые пушистые комочки, снующие по загону, Чуян словно видел перед собой груды чистого серебра. Говядина и баранина ценились дорого. О говядине и говорить нечего, её добыть трудно, но теперь, когда у них появились собственные овцы, к зимнему солнцестоянию они сорвут куш. Да и в обычные дни охотников до свежего мяса хватает — прибыль гарантирована.
Полюбовавшись на приплод, задерживаться дольше они не стали. Семья отправилась на тот самый склон, где в прошлом году собирала плоды. Теперь это место служило выгулом — пастухи выгоняли туда отары в дневные часы.
Побродив по склону, Лю Цюньфэн оглядел темнеющее небо, бросил взгляд на долину и решил, что пора возвращаться.
— А-Чу, пойдём потихоньку назад. Пойдём вдоль ручья, наберём этим прожорливым ртам диких ягод.
— Пойдём, — легко согласился Чуян. Он как раз и пришёл, чтобы позвать всех к обеду.
Зато Лю Чуньфэн мгновенно изменился в лице: едва услышав о возвращении, он скривился, но стоит признать — посулы спелых ягод быстро вернули ему хорошее расположение духа.
Спускаясь с горы, они действительно собирали плоды на каждом шагу. Чуньфэн то и дело гонял Ло Цуна в заросли у воды да по каменным расселинам. Ло Цун оказался ловким и проворным парнем: набрал столько ягод, что Чуньфэн не смог осилить всё сам, и угощения хватило и взрослым, и маленькому Гого.
Домой они приплелись не спеша, когда время уже подбиралось к пяти часам вечера — аккурат к ужину. Старшая тётушка позвала всех за стол, но, войдя в дом, они обнаружили неожиданного гостя. В горнице восседал сам главный констебль Янь из уездного города.
Как выяснилось, констебль прибыл по поручению уездного начальника специально ради Лю Цюньфэна — у чиновников к нему имелось важное дело.
Уже на следующий день Цюньфэн вместе с констеблем уехал вниз, а вернулся только через двое суток, зато с оглушительной новостью.
— Наш городок... вернее, не городок вовсе, а будущий уездный центр! Наш уезд расширяется! Начальник уезда ещё несколько месяцев назад подал прошение о переносе административного центра, и на днях пришло высочайшее одобрение. Отныне городок Яньшу — не городок Яньшу, а уезд Яньшу.
— Вот уж точно добрые вести! — Матушка Лю не раз слышала от сына о той выгоде, которую сулит статус уездного центра. Она тут же всплеснула руками от радости. Старушка даже не сообразила в первую минуту, что именно это событие привело к той резкой перемене в поведении семьи Лю Юньфэна, о которой они судачили ранее. Сейчас она просто искренне радовалась за сына.
Впрочем, радовались все без исключения. Но когда первые восторги улеглись, домашние недоумённо переглянулись: а при чём тут, собственно, сам Лю Цюньфэн? Зачем за ним присылали главного констебля?
— Да потому что часть земель, отведенных под расширение уездного центра, числится на моё имя! Кому же ещё им кланяться? — Цюньфэн едва не раздулся от гордости, выпаливая это прямо в лицо матери.
В своё время землю в горах он купил на собственные сбережения, а вот на лавки и пустыри в городке пришлось занять две тысячи лянов у второго дяди. Из-за этого долга матушка Лю нещадно пилила его и даже хваталась за бамбуковую палку. Теперь же дело доказало его правоту и невероятное чутьё — как тут не повертеть хвостом перед матерью?
Матушка Лю превосходно поняла хитрое выражение лица сына. Смеясь, она шагнула к нему и с размаху огладила по спине пару раз. Цюньфэн, впрочем, не стал ворошить старые обиды и лишь вкратце обрисовал суть дела.
Отвесив сыну ещё пару ласковых шлепков, матушка не сгоняла с лица счастливой улыбки и с гордостью проговорила:
— Я старуха, куда мне до твоего ума! Отныне во всех делах дома слово за тобой.
Цюньфэн, разумеется, не стал наглеть и тут же заискивающе ввернул: «Всё одно слушаюсь матушку!». Мать хоть и понимала, что сын лукавит, но душой расцвела — приятно, когда ребёнок оказывает уважение при людях.
Жизнь в горах текла своим чередом, ничем не отличаясь от деревенской, разве что отсутствие палящего зноя делало дни куда приятнее. Когда человеку комфортно, время летит незаметно. Прошла неделя, за ней другая. Ло Цун и Лю Чуньфэн уехали первыми, а ещё через десять дней Лю Цюньфэн собрал своё семейство и тоже спустился в деревню.
На дворе стоял июль — пора, когда цикады неустанно поют свои песни. Их треск не смолкал ни днём, ни даже с наступлением ночной прохлады.
— Цюньфэн... Наше дерево Гуайцзао будто медом намазано для этих цикад. Чего они разразились среди ночи? — Чэнь Чуян проснулся от непрерывного стрекота за окном. Спросонья он пробормотал жалобу, но тут же распахнул глаза и испуганно добавил: — Только не руби его! Пусть себе поют, будто песенку затянули, убаюкивают... Кабы не они, с чем мы осенью останемся?
— Не срублю, успокойся, — ухмыльнулся Лю Цюньфэн в темноте. Он осторожно погладил лежащего у стены сына, убедился, что тот спит без задних ног и не проснется от шепота, а затем нагло уткнулся носом в щеку мужа. — Ты так любишь эти плоды, да и деревьев Гуайцзао в деревне раз-два и обчелся. Сруби я его — чем тебя потчевать? Не трону, спи спокойно.
— А-Чу, не спи пока... — Цюньфэн бесстыдно принялся щекотать пальцами закрытые веки Чуяна, а потом и вовсе прикусил его щеку.
Сон у Чуяна как рукой сняло. Он зевнул, потеребил мужа за щеку и пробормотал:
— Ты чего удумал? Поди, полночь уже на дворе.
В голосе Чуяна звучала откровенная дремота. Цюньфэн в темноте на мгновение замешкался, но раз уж разбудил — отступать не хотелось.
— А-Чу... — этот глубокий, с тихой поволокой шепот не оставлял сомнений в намерениях мужа.
Чуян невольно вздохнул. По правде сказать, особого желания у него не было — из-за летней жары он в последнее время избегал близости, и они давно не ласкали друг друга. Но, подумав, насколько ущемлённым чувствует себя муж, Чуян уступил, поставив лишь условие:
— Тогда потом сам меня вытрешь.
— Да когда я тебя липким спать укладывал? — прошептал Цюньфэн, прижимая его к себе.
В июльской ночи не смолкал хор сверчков и цикад. Чуян смотрел на тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях. Звуки ночной природы в его ушах постепенно сменились совсем иными шёпотами и вздохами. Лишь когда тело обдало приятной прохладной свежестью, Чуян окончательно пришёл в себя и понял, что всё окончено.
— А-Чу, не засыпай пока.
Цюньфэн тщательно обтёр мужнино тело, после чего сам быстро ополоснулся в купальне, благо дверь из их спальни вела прямо туда. Заготовленной с вечера водой он быстро сбил с себя хмель и жажду, чувствуя приятную бодрость.
Вернувшись на кровать, Цюньфэн первым делом погладил Чуяна по щеке. Тот хоть и смертельно устал, но всё же боролся со сном. Он поймал задорную руку мужа и пробормотал:
— У тебя дело какое-то?
Чуяну казалось странным, что Цюньфэн так настойчиво не даёт ему уснуть. Обычно после близости муж сразу укутывал его и давал отдохнуть, а сегодня прямо-таки вымогал обещание не засыпать.
Лю Цюньфэн тишком похихикал, притянул мужа к себе на грудь, а затем выпростал из-под подушки гладкий нефритовый браслет и осторожно надел его на тонкое запястье Чуяна.
— А-Чу, с днём рождения. Сегодня тебе исполнилось восемнадцать.
Цюньфэн уткнулся носом в его шею, и хотя произнёс это совсем тихо, каждое слово чётко отозвалось в сердце Чуяна.
Сонливость слетела окончательно. Чуян коснулся гладкого, прохладного камня на запястье. В голове наконец уложился смысл сказанного, и он понял, к чему были все эти ночные ухищрения.
— Цюньфэн... — Чуян чувствовал не только радость, но и жгучий стыд. Шестнадцатого числа прошлого месяца был день рождения самого Цюньфэна, а он про него совсем забыл! Кабы не матушка Лю, собиравшаяся приготовить лапшу долголетия, он бы и не вспомнил.
— Цюньфэн... В следующем году я обязательно буду помнить. — Он пообещал себе, что отныне никогда не забудет подготовить подарок для мужа.
Цюньфэн на самом деле так и не узнал, что Чуян забыл про его двадцатитрехлетие — мать с утра пораньше сама завела разговор о возрасте сына. Впрочем, узнай он об этом — ни капли бы не расстроился.
Чуян никогда прежде не справлял свои именины и просто не привык к подобным датам. Он даже собственный день рождения запоминал с трудом, где уж тут упомнить чужие.
* * *