Вернувшись с лотком яиц, Лю Цюньфэн направился не домой, а к своему второму дяде. Чэнь Чуян, догадавшись о намерениях мужа, бегом заскочил в хату, сгрузил покупку и поспешил вслед за ним.
Теперь, когда А-Чу знал, что дядя с тётушкой в курсе их семейных невзгод, он относился к ним с ещё большим теплом. Цюньфэн как раз просил дядю найти толковых мастеров, чтобы поставить избу для его второго шурина. Чуян молча стоял подле, пока старший не дал согласия, и лишь тогда низко поклонился:
— Спасибо вам, дядя. За брата моего спасибо.
— Да за что спасибо-то? — усмехнулся тот, добродушно махнув рукой. — Чай, не чужие люди!
— Верно, но всё равно спасибо, — тихо, но с глубокой признательностью повторил Чуян.
— Эх, хорошие вы с братом парни! Цюньфэну повезло с супругом. Я за племянника только рад.
Дядя и впрямь считал, что парень вытащил счастливый жребий. Старший из братьев Чэнь — отрезанный ломоть, про него и вспоминать не стоит, а вот второй, Цзиань, оказался человеком достойным. Младшим братом не пользуется, на шею не садится, да ещё и на праздник принёс щедрый подарок — баранью ногу. Сам дядя пока не знал, что Цзиань отдал Чуяну половину выкупа, но зимние гостинцы заставили его проникнуться к парню уважением.
Житейский опыт подсказывал старику: Цзиань — парень надёжный. Если он обоснуется в деревне Лю, Цюньфэн обретёт верного помощника, а Чуян — родную душу по соседству. Сплошная выгода для всех.
Связи у дяди были куда шире, чем у молодёжи. Раз уж он взялся за дело, то аккурат к Новому году подле дома семьи Ло вырастет добротная изба.
Довольные, супруги вернулись домой и прошли к себе. Цюньфэн собирался в дорогу — завтра на рассвете ему предстоял отъезд.
Чуян распахнул обе створки окна. Хотя день выдался пасмурным, комната вмиг наполнилась мягким светом. Взглянув на светлые стены, А-Чу в очередной раз порадовался: эта горница была куда уютнее и светлее прежней.
Сточную канаву во дворе уже вырыли. Оставалось лишь уложить каменные плиты у ворот. Цюньфэн ещё вчера договорился на рынке: рабочие сами всё доставят, уложат на совесть, проверят водоток и загладят стыки, чтобы дорога осталась ровной.
— Рабочим пока не платил, — напомнил Цюньфэн. — Придут двое. Сколько бы времени ни провозились, отдашь каждому по тридцать медяков.
— Хорошо, — кивнул Чуян и принялся помогать мужу.
Он выспросил, насколько затянется поездка, чтобы собрать нужную смену белья, а заодно отыскал тёплые варежки, которые сшил для Цюньфэна прошлым месяцем.
Муж уезжал на полтора десятка дней. Путь лежал к дальней земле, где сейчас шёл разгар заготовки компоста. Цюньфэн опасался, что деревенские не станут слушать молодого Цзианя, а арендаторы начнут отлынивать. Любая задержка ударит по урожаю следующего года. Нужно было лично проследить за работой, ввести шурина в дело и научить его тонкостям управления: как держать работника в строгости, но не вызывать ненависти.
Чуян упаковал два сменных комплекта одежды и запасную пару обуви — в поле грязи по колено, пусть лучше ноги будут в тепле и сухости.
Сам Цюньфэн собирал вещи иначе. Помимо счётов и книг, он уложил мешок с рисом и несколько добрых кусков солонины. Всё это предназначалось Цзианю. Хотя городок Хайтан был неподалёку, Цюньфэн отлично знал характер своего супруга, а значит, и его брат наверняка экономил на всём. Оставь его одного — станет перебиваться водой с сухарями. А с рисом да мясом силёнки не растеряет. К этому добавилась целая охапка сладостей для ребятни из семьи Сюй.
Перебирая пожитки, Цюньфэн вспомнил про ремонт.
— Старший дядя по тётушке уже нашёл мастеров, — проговорил он. — Они прорубят небольшую дверь и сладят лестницу на второй ярус. Если за день не успеют, переночуешь в противоположной горнице или с матушкой заночуешь.
Заодно заговорили и о покупке лошади. Цюньфэн наказал приглядываться к животным:
— Вернусь — научу тебя править упряжкой. К следующему году сам будешь на телеге ездить. Только совсем жеребёнка не бери, выбирай годовалого, крепенького.
Чуян кивал, бережно запечатлевая каждое слово. В больших делах мужа он мало что смыслил, но уж домашний уклад уберечь был в силах.
Пока молодёжь укладывала тюки, матушка Лю сидела в главной избе у очага вместе со старухой-бабкой. Пожилая женщина снова завела вчерашний разговор, пытаясь воздействовать на невестку:
— Я уж одной ногой в могиле стою... Неровен час, отправлюсь к деду. Как закрыть глаза, не подержав на руках дитя Цюньфэна? Ты свекровь или кто? Поторапливай их, слышишь?
Бабушка полулежала у огня, глаза её от света или от дремоты казались щёлочками, но голос звучал чётко и настойчиво.
Матушка Лю и сама мечтала о внуках, да только в дела сына лезть не привыкла. Молодые сошлись недавно; начни она допекать их расспросами — Чуян решит, будто им недовольны. Не желая сеять рознь, матушка лишь поддакивала старице, решив про себя: подождёт ещё год, а там видно будет.
Наступили глухие зимние сумерки. Даже в самых бедных дворах в эту пору утихала работа, а уж в зажиточном доме Лю и подавно. Сложив вещи, Чуян и Цюньфэн примкнули к домашним. Семья обступила жаровню: пекли в золе каштаны, вели неторопливые речи, и время в уюте утекало незаметно.
К вечеру плотный свинцовый покров небес прорвался. Тяжёлые тучи рассеялись, обнажив высокое прозрачное небо. В деревне воцарилась тишина. Лишь тонкая кисея облаков дымкой окутывала лунный диск, и этот мягкий призрачный свет проникал сквозь неплотно прикрытые ставни прямо в спальню супругов.
Поскольку Цюньфэн уезжал ни свет ни заря, укладываться спать просто так никто не собирался.
На этот раз Цюньфэн подготовился на совесть. Он не только помнил наставления дяди, но и заранее припас кое-какие снадобья, способные облегчить супругу боль.
Пусть поженились они недавно и ночей провели вместе не так много, Цюньфэн успел подметить кое-какие особенности. Его А-Чу любил поцелуи — неважно, куда муж касался губами, — а ещё обожал засыпать под боком, крепко прижавшись и обняв его за руку.
— А-Чу... — прошептал Цюньфэн, накрывая его губы мягким поцелуем.
Чуян знал, чего хочет муж. В глубине души по-прежнему гнездился липкий страх, но отторжения не было. Он послушно обнял Цюньфэна за широкую спину, стараясь расслабиться и довериться ему.
Время близилось к часу Свиньи. Понимая, что завтра Цюньфэну предстоит долгий путь на подводе, Чуян не хотел, чтобы тот изнурял себя до рассвета. Поборов смущение, он прижал мужа ближе и сам ткнулся губами в его щёку.
— Супруг мой... — тихо выдохнул А-Чу и ласково потёрся о его плечо, надеясь, что муж поймёт несказанный призыв поспешить.
Однако Цюньфэн, невзирая на эту нежную смелость, не торопился. В прошлые разы он, едва оказавшись под одеялом, в порыве страсти сразу переходил к делу. Нынче же он медлил, усыпая поцелуями лицо, шею, ключицы и грудь А-Чу, словно стараясь омыть лаской каждый вершок его тела.
Чуяну нравилась эта неспешная нежность, хотя она и выбивала из колеи. Подав подальше сомнения, он обхватил Цюньфэна за талию, уткнулся носом в изгиб шеи и едва слышно прошептал:
— Цюньфэн...
Услышав своё имя, Цюньфэн чуть не потерял голову. Обычно А-Чу звал его лишь «супругом» или «господином» — обычные, уважительные слова, какими нарицали мужей все женщины и гэеры в округе. А Цюньфэну хотелось чего-то своего, заветного. Всякий раз, когда из уст А-Чу слетало его имя, в груди у него сладко щемило.
И всё же он сдержался. Вспомнив прошлые ночи, Цюньфэн сгорал от стыда. Каким же эгоистом он был! Думал лишь о собственном удовольствии, полагая, будто и супругу так же хорошо. А ведь А-Чу потом по нескольку дней не мог нормально ходить и всякий раз сжимался от страха, стоило мужу проявить пыл.
Потому-то сегодня Цюньфэн проявлял невиданную чуткость. Вскоре А-Чу почувствовал, как пальцы мужа осторожно коснулись самого сокровенного места, внося туда прохладное маслянистое снадобье...
Чуян зажмурился, в ушах зашумело. Стыд смешивался с неведомым доселе чувством. Страх, прежде отравлявший их близость, таял без следа, уступая место сладкой, тягучей истоме.
— Цюньфэн... — прошептал А-Чу, теряясь в захлестнувшей его волне тепла. Это мучительное деликатное дело неожиданно обрело вкус мёда, превратившись в нечто желанное и бесконечно дорогое.