Ли Ляньшань держал путь вовсе не в городок, а в самый уезд. Направлялся он туда уже не впервые: едва Чэнь Чуян разрешился от бремени, Ляньшань тут же помчался выслужиться перед Лю Юньфэном и его женушкой. Он спешил предупредить их, чтобы и носа в деревню не показывали, ведь Чуян подарил мужу наследника.
В своё время, когда старая госпожа Лю отошла в иной мир, семейство Лю Юньфэна, метившее на имущество второго дяди, проклинало Лю Цюньфэна за бездетность. Они из кожи вон лезли, упрашивая дядьку передать право продолжать род Лю их сыну Линьцзы. Теперь же, узнав, что Чэнь Чуян родил сына, супруги неизбежно потеряли бы лицо, явившись в деревню. Ли Ляньшань из кожи вон лез, лишь бы ублажить их этой вестью.
Новость разъярила супругов до беспамятства. Лю Юньфэн еще хоть как-то держал себя в руках, а вот госпожа Ли брызгала слюной и проклинала всех вокруг, пока не отправилась искать жертву для вымещения гнева.
После того как Лю Шиминя разбила параличная немочь, он целыми днями лежал пластом, требуя ухода. Госпожа Ли явилась в его покои с вестью о рождении внука вовсе не ради радости старика, а исключительно чтобы уколоть помрачней.
«Другой-то твой сынок подарил тебе внука! — с ехидной ухмылкой процедила она. — Вот только жаль, ты теперь семье Лю чужой. Не услышать тебе, как малыш зовёт тебя дедушкой, — точно так же, как не дождаться, чтобы твой младшенький назвал тебя отцом!»
Для госпожи Ли это была сладкая месть. Столько лет она терпимо сносила унижения под этой крышей, а теперь выпрямила спину и могла больше не оглядываться на свекра.
Лю Шиминь от злости вспыхнул до самых ушей. Он пытался рвануться, забиться на постели, но сколько ни бился, лишь едва вильнуло плечо под одеялом. В глазах госпожи Ли это выглядело жалким ничем.
На сей раз Ли Ляньшань вновь завел с Лю Юньфэном разговор о Лю Чуньфэне, намереваясь подбить того на сговор с Ро Цуном. Он свято верил, что деньги способны заставить даже чертей крутить жернова: стоит Юньфэну раскошелиться, и Сяо Лайцзы отступится от своих слов. Тогда Чуньфэну не останется ничего другого, кроме как выйти за этого шелудивого выродка.
— Старший кузен, этот Лю Чуньфэн с малых лет был с гнильцой! — распалялся Ли Ляньшань. — Не держи он сторону Лю Цюньфэна, земля его отца давно досталась бы тебе! Ты ведь старший внук в роду Лю, это всё твое по праву!
Слова Ляньшаня задели Юньфэна за живое — он и сам мысленно рассуждал точно так же, отчего глухая ненависть в нем лишь разгоралась.
Но глупая затея Ляньшаня теперь потеряла всякий смысл. Прежде, пока Чуньфэн не был пристроен, имущество второго дяди после его смерти с большой вероятностью отошло бы Линьцзы. Нынче же всем добром заправлял Второй брат. Какой толк теперь мучить Чуньфэна?
К тому же времена изменились. Лю Юньфэн не желал доводить вражду с той усадьбой до крайности, если это не сулило никакой выгоды.
Пока они беседовали в передней зале, Линьцзы, прослышав от слуг о приходе Ли Ляньшаня, поспешно прибежал туда — и как раз успел к разгару коварных замыслов.
— Батюшка, — вмешался парень, — добро второго дедушки досталось второму дяде не от младшего дядьки, а от бабушки! При чём тут вообще младший дядя? Просто бабушка его выделяла, только и всего. Не вымещай на нём злость.
Прежде Линьцзы и впрямь зарился на семейные наделы: во-первых, считал их своими по праву, а во-вторых, из-за Линь Роу. Ему казалось, будто дед совсем ослеп от любви к Роу-эр и трактира им не видать как своих ушей. Нынче же, когда заведение перешло в их руки и семья ни в чём не нуждалась, пахотные земли Лю перестали его волнять.
Хоть они с Лю Чуньфэном и приходились друг другу дядей и племянником, разница в возрасте у них была незначительной. Они росли вместе и ладили куда лучше, чем с прочими родичами. Теперь, когда его собственная жизнь наладилась, Линьцзы вовсе не желал Чуньфэну лиха.
Лю Юньфэн и сам не горел желанием искать лишних неприятностей и окончательно портить отношения с Лю Цюньфэном. Не видя для себя никакой пользы, он отбыл Ли Ляньшаня мелкой подачкой и выставил за порог.
Едва ступив за ворота усадьбы, Ли Ляньшань в сердцах сплюнул прямо на резную створку. Выбросив в кусты узелок с сушёными зизифусами, он процедил сквозь зубы:
— Никчёмный трус! Душа с куриный пуп! Наверняка струсил перед этим псом Лю Цюньфэном!
Сплюнув желчь, Ляньшань всё никак не мог успокоиться и в бешенстве повернул в глухой переулок.
В свои семнадцать лет — когда старший брат уже привёл в дом жену — он прекрасно разумел, что к чему. Поскольку родичи не спешили его женить, при первой же возможности он сбегал в уезд, где спускал медяки в самых дешёвых притонах, предаваясь утехам.
Сегодня он притащился в уезд, намереваясь нанять людей и через Ро Цуна допечь Лю Чуньфэну, но, потерпев неудачу, тут же вознамерился испробовать иной замысел.
Ему казалось, будто Ро Цун одержим водяным чёртом. Супруги Чжоу, потеряв единственного сына, до смертельной ненависти пылали к Ро Цуну, из-за которого их дитя сгинуло ни за что. Стоит лишь нашептать им пару слов — и Ро Цуну несдобровать.
Ходили слухи, что нечистая сила до смерти боится крови чёрной собаки: стоит окропить её этим снадобьем, как любой злой дух явит свой истинный лик.
Замыслив недоброе, Ли Ляньшань в тот же день наведался к Чжоу, а на следующий день к сумеркам чета Чжоу уже кралась к жилищу Ро Цуна.
Лю Чуньфэна два дня не выпускали из дома. Однако в душе его гнездилось смутное сомнение: ему не верилось, что Ро Цун мог так резко перемениться, и он жаждал узнать правду.
Днём Чуньфэн не смел покидать двор, опасаясь гнева родителей и людских глаз. Посему ближе к вечеру, улучив минуту, пока матушка возилась с Гого, он сказался, будто идет к себе, а сам поспешил к Ро Цуну.
Чуньфэн и супруги Чжоу оказались у дома Ро Цуна почти одновременно. И таз крови чёрной собаки, обрушившийся на Ро Цуна, Чуньфэн увидел своими глазами.
Сердце его ушло в пятки от ужаса за своего спасителя. Но худшие опасения не оправдались: окроплённый кровью Ро Цун вовсе не явил бесовского лика. Вместо этого он выхватил увесистый дрын и так отходил супругов Чжоу, что те со сплошным визгом носились по всему двору.
Взирая на человека с чистым, ясным взглядом, Чуньфэн почувствовал, как последние страхи и сомнения развеялись без остатка.
Едва Чуньфэн ушёл, Ро Цун тоже отправился вон — направился он прямиком к дому Чжоу.
Он даже не подумал сменить запятнанное собачьей кровью платье. Так и пошёл по улице, наводя ужас на деревенских. Встречным он без утайки рассказывал, какую пакость устроила чета Чжоу, попутно доказав всем и каждому: никакой он не утопленник и не злой дух, а самый настоящий человек.
Шёл он за той самой чёрной собакой. Чуньфэн понимал: Ро Цун вознамерился сварить из неё сытную похлёбку.
— Будешь? — спросил Ро Цун, указывая на тушу. — Собачатина кровь греет, зимой стужа не проберёт.
Чуньфэн замахал руками и пустился наутёк. Вслед ему донёсся раскатистый хохот — Ро Цун, должно быть, потешался над его трусостью.
Но Чуньфэн сбежал вовсе не от испуга, а из-за услышанных слов.
«Собачатина греет...» Сам Чуньфэн отродясь не знавал, что такое лютый зимний холод. В его семье всегда хватало сытной еды и тёплых одежд: кафтаны каждый год подбивали свежим, лёгким хлопком.
А что у Ро Цуна? Ни тёплой одежды, ни толкового угла. Как ему не бояться зимы?
Чуньфэн примчался домой за вещами. Он помнил, что у батюшки осталось немало одежды, а ростом Ро Цун был с ним один в один. Отцовские кафтаны пришлись бы ему впору.
На следующий день, когда Чуньфэн собрался отнести вещи, матушка увлекла его в сторону и строго-настрого запретила выходить со двора и наносить визиты Ро Цуну. Если нужно что-то передать — она сходит сама.
* * *
С приходом десятой луны утренники и вечера заметно посвежели. Зато в погожие дни можно было славно погреться на солнышке.
Дедушка с бабушкой Сюй не привыкли сидеть без дела. Чтобы старики не скучали, Лю Цюньфэн нарубил в лесу бамбука и принёс домой: дедушка принялся плести корзины и короба, которые затем пригодились бы в хозяйстве.
Бабушка же и вовсе коротала дни подле мужа, греясь на солнышке и ведя неспешные беседы.
Глядя на них, Цюньфэн иной раз жалел, что привез стариков, но раз уж приехали — не отправлять же назад. К счастью, через месяц с небольшим исполнялось сто дней со дня рождения малыша. После праздничного пира они смогут вернуться вместе с дядьями.
В тот день Лю Цюньфэн собирался отвезти дедушку с бабушкой в уезд. Поднявшись поутру, он снова спросил Чэнь Чуяна, не желает ли тот поехать с ними.
— Не поеду я, правда, — пробормотал Чуян, едва проснувшись. Глаза его ещё слипались от неги. — Дедушка с бабушкой старенькие, за ними присмотр нужен. Вы с матушкой как раз справитесь. А если мы с Гого под руку горячую подвернёмся, ты совсем раззорвёшься.
Не успел он договорить, как почувствовал на себе тяжесть крепкого тела. Поняв, что муж навалился сверху, Чуян окончательно очнулся.
— Муженёк! — ахнул он и слегка стукнул Лю Цюньфэна кулачком в плечо.
Хоть он и знал, что Цюньфэн лишнего себе не позволит — после родов прошло мало времени, и тело требовало покоя, — но целовал тот до того истово, будто вознамерился сглодать сладостную плоть с его щёк.
А Цюньфэн расходился именно от слов супруга. До чего же сладко было слышать, как А-Чу без колебаний перекладывает на него все заботы!
— Хе-хе! Не хочешь — как знаешь! Я тебе из города гостинцев привезу.
Поцеловав мужа вволю, Цюньфэн поднялся. Нынче они держали путь в сам уезд, а не в ближайший городок, так что выходить следовало пораньше.
После завтрака отъезжающие отправились в путь. Чэнь Чуян уже собрался было взять дитя и пойти к Хэ Цзинцзин, как услышал, что Вторая тётушка расспрашивает привратника, дома ли Чуньфэн.
Чуяну это показалось странным. Что это Чуньфэн в последнее время дома не сидит и к ним почти не заглядывает? Неужто торговлей увлёкся? Заметив, что тот всё время куда-то отлучается, Чуян решил, будто он ходит к Линь Хуаню.
Малыш из семейства Ро родился в конце четвёртой луны. Нынче ему исполнилось полгода, и у него прорезались первые зубки.
Едва Чуян с ребёнком на руках показался у ворот, Ли Му приметил его и с радостным кличем поспешил навстречу, протягивая руки к Гого. В доме Лю всегда толпился народ, так что Гого ничуть не дичился чужих: едва Ли Му протянул руки, малыш с готовностью перекочевал к нему на грудь и притих.
— Ой, да Гого у нас просто золото! Пойдём, посмотрим на брата Шитоу.
Маленького Ли Му в детстве ласково звали А-Му — «деревяшкой», а своего первенца-гэера он нарек Шитоу — «камушком». Камень крепок, выдержит любые невзгоды и вырастет здоровым.
Едва они вошли, как маленький Шитоу, сидевший на руках у бабушки, заходился в требовательном лепете. Хэ Цзинцзин тут же забрала Гого и с улыбкой качнула головой:
— Ну и характер! Не даёшь папе чужого дитяти на руки взять, а?
Цзинцзин сработала ловко: стоит ей забрать Гого, как Шитоу мгновенно сменил гнев на милость. Чуян сперва и не понял, отчего дитя капризничает, но, услышав слова Цзинцзин и увидав, как притих карапуз, не сдержал смешка.
— Надо же, такой кроха, а уже ревнует!
Чуян с удивлением воззрился на Гого. Выходит, детишки не только спать да есть умеют — они всё прекрасно понимают, хоть и сказать пока не могут.
«Право слово, я правильно решил не отдавать его целиком на руки кормилице! Сам буду баюкать, целовать и пестовать!»
— Чуян, подкрепись земляным мелоном! — Бабушка Шитоу вынесла несколько спелых плодов.
Чуян души не чаял во всяких фруктах. Хоть земляной мелон и рос в толще грядок, на вкус он ничуть не уступал сочным яблокам — такой же хрустящий и сладкий.
Гого для такой еды был ещё мал, а вот Шитоу вовсю уплетал увесистый ломоть. И пусть за долгое время плод ничуть не уменьшился, малыш упрямо трудился деснами.
Чуян и Ли Му вместе посмеивались над этой картиной.
— Нынче ему всё надо на зуб попробовать, — молвил Ли Му. — Скоро придётся делать ему палочку для прорезывания зубок.
— И не говори, время летит! Не успеешь оглянуться, как зубки прорежутся, а после праздников и ходить начнёт, — вздохнул Чуян, ласково глядя на своего первенца.
Во дворе у Ро пышно цвёла индийская канна. Маленький Шитоу ткнул пальчиком в яркие бутоны, требуя у бабушки сорвать цветок. Чуян уж было направился к ним, но Хэ Цзинцзин придержала его за рукав.
— Сестрица Цзинцзин?
Глянув на неё, Чуян сразу понял: дело есть. И впрямь, Цзинцзин вознамерилась напомнить о том, что сам он совсем выбросил из головы.
— Насчёт твоего старшего брата... Не знаю, утихомирились они там или нет, но на празднике ста дней нужно держать ухо востро. Вдруг эта парочка приплетётся без стыда и совести?
— Да вряд ли, — усомнился Чуян. — Когда малыш родился, Цюньфэн сразу отослал старшему брату подарки по чину. И наказ передал строго-настрого. Если у них хоть капля ума есть, они не посмеют прийти и устраивать сцены.
— Цюньфэн с ними никогда не церемонился, даже бока им намял как-то. Да и после свадьбы, видя, как мне хорошо живётся в семье Лю, они ни разу не переступали наш порог. Знают, что Лю им спуску не дадут. Раз прежде не ведали стыда явиться, то и нынче не придут.
— Я просто вспомнила их замашки и решила предупредить. Не придут — и слава богу. — Цзинцзин несколько лет прожила в деревне Мэй и отлично знала, что за фрукт этот Старший брат Чэнь.
Чуян посчитал её опасения обоснованными и решил обсудить всё с Лю Цюньфэном — как поступить, если старший брат действительно заявится.
Однако вечером, услышав опасения супруга, Цюньфэн лишь махнул рукой:
— Придут так придут, делов-то.
—... — Чуян даже опешил от такой беспечности.
А Цюньфэну и впрямь было всё равно:
— Он твой старший брат, гонять его от ворот не по-людски. Будут вести себя тихо — пусть садятся за стол и едят. Затеют бучу — выпишем тумаков и вышлем прочь. Проще некуда, нечего и голову забивать.
— Тебе легко говорить! — Чуян до сих пор с содроганием вспоминал старшего брата и сноху. Разговор о них ввёл его в уныние, пока Цюньфэн не упомянул Ли Ляньшаня.
— А что Ли Ляньшань? Слышно было, будто его женить собираются? — удивился Чуян. Ляньшань ведь третий по счёту сын, с чего вдруг его женят раньше второго брата?
Вспомнив о Ляньшане и его помолвке, Чуян припомнил и то, как в последнее время некоторые деревенские сходились с семейством Ли и чуть не каждый день таскались за Ляньшанем непонятно куда.
Прежде Ро Цун и Рябой Чжоу тоже любили шляться по чужим деревням, за что их прозвали ворами. Вспомнив о Ро Цуне, Чуян и вовсе позабыл о Ли Ляньшане — ведь Ро Цун в последние дни вытворял нечто и вовсе невообразимое!
— Поговаривают, будто Ро Цун вчера сочинил хвалебные стихи для одного богатого господина на юбилей и получил полсотни Лянов серебра! Выходит, он грамоте обучен и стихи слагать умеет? Чего же он раньше только тем и промышлял, что курей воровал?
Цюньфэну до Ро Цуна не было никакого дела. Пока тот не зарился на его Чуньфэна — пусть хоть на пупе вертится. Сейчас его занимало совсем иное.
— А-Чу, оставь ты этого Ро Цуна, послушай-ка лучше меня.
Ещё тогда, когда Цюньфэн прознал, что Ли Ляньшань подбивал Ро Цуна жениться на Чуньфэне, он вознамерился свести с ним счёты. Прежде мелкие пакости этого прохвоста он прощал, но посягательства на судьбу Чуньфэна стерпеть не мог.
— Я сперва хотел приказать набить ему морду. Но подумал: забить до смерти его нельзя, а обычная трепка его не научит.
— И напрасно! Надо было набить! — Чуян мгновенно стряхнул остатки сна и даже сжатым кулаком по кровати стукнул. — Этот Ли Третий — сущая дрянь! Надо было велеть, чтобы ему все зубы выбили, чтоб жрать не мог! Как он над Чуньфэном измывался! Твердил, будто Ро Цун опорочил его честь, хоть тот просто из воды его вытащил. И ведь родственник же! Как у человека душа поворачивается желать близкому беды? Побей его! Муженёк, найми людей, пусть изделают его как следует!
Цюньфэн с улыбкой прижал к себе всклокоченного, расходившегося супруга. Чуян сейчас походил на взъерошенного котёнка, готового выпустить коготки.
— Ну тихо, тихо. Мой уговор куда получше мордобоя будет.
Поглаживая Чуяна, он принялся выкладывать свой замысел:
— Ро Цун тут тоже немного посодействовал. Этот малый, оказывается, раньше подвязался в игорном доме и заимел там нужные знакомства. Через пару верных людей Ли Ляньшаня аккуратно и подвели к заведению.
— Что?! — ахнул Чуян. — Так он же пропал!
Он слишком хорошо помнил своего родного отца-игрока, чья пагубная страсть превратила его в изгоя, от которого отреклись все вокруг.
— Муженёк... — с запинкой пробормотал Чуян. Завлекать человека в игорный омут — дело... грешное. — А не слишком ли это...
— А-Чу, я его за руку в игорный дом не тащил. У него у самого духу не хватило устоять — захотелось лёгких денег. Я тут ни при чём. Да и сам подумай: отчего семейство тётушки вечно козни строит?
— Отчего?
— От сытости! Вот когда у них в котле заскребёт от голода, посмотрим, останется ли у них охота нос совать в чужие дела.
Лю Цюньфэн вовсе не считал себя виноватым. Семейство Ли не заслуживало жалости, а Ли Третий — и подавно!
Вспомнив, что Ли Ляньшань отправился в игорный дом, поддавшись похотливым мыслям после посещения публичных домов, Цюньфэн лишь убедился в своей правоте: таким прохвостам поделом пойти по миру и лишиться доброго имени, пока они не успели сломать жизнь какой-нибудь честной девушке.
Цюньфэн знал, насколько его супруг пуглив и чист душой, и не желал осквернять его слух рассказами о непотребных заведениях, а потому свёл разговор на нет. Совесть его была чиста, а какова судьба ждёт семейство Ли — зависело от самого Ли Ляньшаня.
На самом деле Чуян вовсе не считал, что Цюньфэн перегнул палку. Тот же Ли Ляньшань заслуживал самой суровой кары.
Страх Чуяна питался лишь судьбой Рябого Чжоу. Ему казалось, что против совести идти нельзя — Небо всё видит. Пусть ты торжествуешь сегодня, но рано или поздно расплата настигнет. Пример Чжоу был у всех перед глазами.
«Впрочем... — подумал Чуян, поудобнее укладываясь на груди мужа. — Возмездие грозит лишь тем, кто вершит злодеяния с нечистыми помыслами. А у моего мужа помыслы чистые!»
С этой мыслью все его сомнения рассеялись без остатка.
— Ты всё сделал правильно, муженёк!