Выпалив это, отец Лю не стал больше никого слушать: выбор стоял жестко — либо он доносит уездному судье, либо наотрез отрекается от Лю Цюньфэна.
— Воля ваша.
Цюньфэн не бросил больше ни слова. Оставив решение за родителем, он подхватил под руку матушку и повел её прочь.
Едва Цюньфэн скрылся за дверью, бабушка принялась с новой силой уговаривать сына, разрываясь между молитвами о скорейшем приходе лекаря и попытками утихомирить гнев Лю Шиминя. Но на этот раз тот заупрямился намертво — даже просьбы матери не трогали его заскорузлое сердце.
— Полно вам, матушка! Перестаньте! Этот щенок дерзнул поднять руку на родного отца! На отца! Я еще пожалел его, не потащил сразу в уездный уряд — лишь из давней родительской жалости даровал ему жизнь! За такое преступление против сыновнего долга по законам Поднебесной положена плаха!
Законы империи ведомы далеко не каждому, но о каре за нечестивость ведал любой от мала до велика. Каковы бы ни были житейские распри, всякий рождается сыном или дочерью и сам рано или поздно становится родителем. Посему о смертной казни за покушение на отца знала даже бабушка Лю, не разумевшая ни единого иероглифа.
Как бы сильно старуха ни любила второго внука, она понимала: на сей раз Цюньфэн сотворил страшное, и заступиться за него выше её сил.
Умолкнув, она лишь метнула исполненный яда и ненависти взгляд на лежащую на полу наложницу. По твердому убеждению бабушки, вся эта смута разгорелась исключительно по вине Линь Роу! Не вздумай эта дрянь, похваляясь своим тяжелым положением, вытребовать себе в служанки законную супругу — ничего бы не случилось.
Прикрыв глаза, старуха тяжело вздохнула. Вся надежда оставалась на лекаря: если смутное подозрение, зародившееся в ее душе, окажется правдой, беду, быть может, еще удастся отвести.
В уездном городе аптек и врачевателей хватало. Слуга рода Лю обошел улицу и в считаные минуты привел врачевателя. А вскоре прояснилось и то, о чем с замиранием сердца молила бабушка.
Никакого ребенка под сердцем Линь Роу не носила!
— Тварь! — не выдержав, старуха отвесила Линь Роу оглушительную пощечину. — Гадина паршивая! Кабы не твое плутовство, разве дошло бы в доме до такого разора?!
От гнева у бабушки темнело в глазах, она готова была собственными руками разорвать негодницу.
Услышав вердикт лекаря, Линь Роу обомлела. На лице её смешались ошеломление и смертельный испуг. Сползя с кровати, она на коленях кинулась к Лю Шиминю, вцепилась в его полы и запричитала, заливаясь слезами и клянясь, что ни в чем не виновата.
В тот день ей просто немоглось, а лекаря приглашала вовсе не она! Она правда ничего не ведала!
— Ох, матушка Линь, да какая разница, кто ходил за лекарем? — с ядовитой усмешкой перебила её госпожа Ли, ловко сбивая наложницу с толку. — Кабы не было беременности, к чему было устраивать эти представления со смертельными недугами? Не притворяйся вы каждый день, что вам то дурно, то кусок в горло не лезет, разве свекор заставил бы свекровь вам прислуживать? А не приди свекровь — и сегодняшней беды бы не стряслось!
Слова Ли Фан били брезгливо и точно, возразить на них было нечего.
Отец Лю смежил веки. Сердце его разрывалось — и от скорби по нерожденному сыну, которого, как выяснилось, никогда и не было, и от осознания того, что весь его привычный уклад рухнул в одночасье.
Замахнувшись, он наотмашь влепил Линь Роу хлесткую пощечину, отчего сам едва удержался на ногах. Цюньфэн изрядно разукрасил родителю бока: руки, спина и ноги заходились тупой болью при малейшем резком движении.
— Дрянь! Тварь! Посмела дурачить меня! — прошипел отец Лю, тыча скрюченным пальцем в растянувшуюся на полу наложницу.
Он вмиг постарел лет на десять, точно из него вытравили всю жизненную силу.
Раз никакого дитяти не ждали, бабушка снова попыталась смягчить гнев сына, но Лю Шиминь лишь отрезвленно и глухо произнес:
— Матушка, этого негодяя я своим сыном больше не кличу. С малых лет, выезжая на дедовской ласке да собственной хватке, он ни во что меня не ставил. А нынче поднял руку! Была у Линь Роу беременность, не была — он посмел ударить отца! Этому родству конец. Нам не по пути.
— Но он же твоя кровь! Неужто не простишь родимого? Он же за мать вступился! — металась старуха, не желая смириться, да только отцовское сердце одеревянело.
Отец Лю разжал пальцы матери, судорожно цеплявшиеся за его рукав, и лицемерие его отступило перед ледяной решимостью:
— За мать он вступился... А обо мне он подумал?! Помнил ли хоть мгновение, что я — его отец? Раз в его глазах я никто, то и он мне больше не сын. Разговор окончен. Наша отцовско-сыновняя судьба исчерпана.
Отрезав родственные узы, Лю Шиминь совсем сник. Ковыляя, он поплелся к себе. Бабушка даже не взглянула на сотрясавшуюся от рыданий Линь Роу — лишь поторопила опешившего лекаря, чтобы тот пошел следом: раны у отца Лю были нешуточные, требовался осмотр.
Едва врачеватель удалился, госпожа Ли заботливо проводила старуху в её покои. Однако, стоило ей переступить порог собственного двора, как ликующий оскал сползти с её губ уже не мог.
— И чему ты радуешься?! — огрызнулся Лю Юньфэн. Всю дорогу он простоял ни жив ни мертв, а теперь, глядя на просиявшую супругу, почувствовал невольное раздражение.
Госпожа Ли до тошноты презирала своего трусливого и никчемного муженька. Сам-то небось ночами молился, чтобы отец со вторым братом разосрались в пух и прах, а перед людьми строит из себя добродетельного старшего брата! И перед кем красуется?
— А почему бы мне не радоваться? Будто сам не ждал этого дня! Да кабы не мои труды, дождался бы ты, как же! — Чужих рядом не было, и госпожа Ли не собиралась церемониться с мужем. Она закатила глаза и, грузно опустившись на табурет, принялась его пилить: — Кабы не я, хрен бы ты унаследовал трактир! Можно подумать, ты сам не видел! Отец в этом щенке души не чаял. Сколько бы тот ни пакостил, как бы отец на него ни орал, ему и в голову не приходило выставить любимчика за порог! А ты? Чуть где оступился — и отец уже квохчет над тобой, точно над ублюдком! Ты перед ним и пикнуть-то боишься! Не заботься я о твоей шкуре, наш сынок давно бы стал подстилкой для чужих ног!
При мысли о сыне в госпоже Ли закипала лютая ненависть. Кто бы мог подумать, что эта шлюшка Линь Роу окажется экой змеей! Прикидывалась овечкой, а сама подкупила гадателя, чтобы тот пустил слух, будто её сыну не видать богатства и знатности!
«Мечтала сама родить наследника? Закатала бы губу!»
На душе у госпожи Ли стало легко и свободно. Каждая деталь её замысла сработала безотказно — не зря она столько ночей не спала!
Нравы второго братца она изучила досконально. Выманивая свекровь в уезд, Ли Фан изначально не намеревалась давать той спуску. Чем сильнее притесняют мать, тем пуще вспыхнет паршивчик Цюньфэн и тем оглушительнее устроит скандал.
Нынче она нарочно наговорила ему гадостей, чтобы парень наконец разумел: виновник страданий его матери — не кто иной, как родной отец! Пусть идет и с ним считывается! И дуралей сработал точь-в-точь по указке.
Восторг так и переполнял госпожу Ли, ей хотелось затянуть весёлую песню! Второй деверь отныне не сын рода Лю, у наложницы брюхо пустое... А значит, трактир достанется им с мужем! И в своё время перейдет её сыночку!
— До чего же удачные дни пошли! Кабы мой мальчик ещё и на экзаменах сдал на сюцая, я б вообще ни о чём больше не просила!
* * *
К тому времени как Цюньфэн с матерью добрались до дома, ужин давно простывал. Не дав Чэнь Чуяну даже рта открыть, Цюньфэн потребовал скорее наложить ему полную чашу: брюхо подводило от голода, сил не осталось вовсе!
За день он отмахал не один десяток ли по горным тропам, а вернувшись, без промедления помчался в уезд, где устроил настоящий разгром. Назад вез мать уже в полной темноте. За весь день в рот не попало ни крошки.
За время его отсутствия мясники, пригнанные вторым дядей, уже обработали обе свиные туши. Чэнь Чуян состряпал сытный ужин, но, устав ждать мужа с матерью, накормил сначала подсобников, а сам остался караулить у ворот.
— Что же вы так поздно? А матушка кушать не станет? Почему сразу прилегла? А где бабушка? Почему бабушка не вернулась?
В ночной тьме Чуян не разглядел ссадин на лице свекрови. Та сразу из повозки прошмыгнула в спальню, и гэер пока ни о чем не догадывался.
Чуян и сам проголодался. Пожевывая, он то и дело подкладывал мужу лучшей вырезки с чесночными стрелками. А Цюньфэн уплетал жареное мясо едва ли не горстями, рис исчезал в его рту в считаные мгновения — казалось, парень не ел по меньшей мере три дня.
— Гэге, ты в уезде так и не поел? — поинтересовался Чуян. Поздний час наводил на мысль об обеде в городе, да только судя по зверскому аппетиту Цюньфэна, верилось в это с трудом.
— Сыт по горло одними злобой да досадой! Ешь давай, насытимся — всё расскажу.
Такое событие скрывать от супруга Цюньфэн не намеревался. Чуян, уловив серьезный тон, лишних вопросов задавать не стал, лишь прилежно уплетал свою порцию и ухаживал за мужем.
Покончив с трапезой, Чуян прикусил язык и немедленно принялся греть чан воды, чтобы муж мог смыть дорожную грязь.
— Измаялся в дороге, поди. Полежи в горячей воде, передохни — к утру косточки ломить перестанет.
Сегодня Чуян не планировал купаться вместе. Наполнив кадушку для Цюньфэна, он направился к свекрови.
Он хотел узнать, не проголодалась ли матушка, да не принести ли ей отвару. Из темноты раздалось глухое «не надо» — голос звучал обессиленно. Чуян решил, что свекровь уже задремала и говорить ей втягость, а потому не стал тревожить её расспросами.
Вернувшись на кухню, Чуян налил себе воды ополоснуть ноги. Цюньфэн бросил ему на ходу:
— Ноги вымоешь — ступай в постель, меня жди. Не засыпай, разговор есть.
— Хорошо, гэге.
Утром, спускаясь с гор, Цюньфэн чувствовал лишь ломоту в мышцах. Нынче же он был опустошен и душевно, и телесно. Погрузившись по плечи в горячую воду, он ощутил, как пар выбивает из него последнее напряжение. Издав глубокий вздох, Цюньфэн размял затекшие предплечья и прикрыл глаза. Дневная скверна и усталость постепенно вымывались из тела, уступая место долгожданному покою.
Откинув голову на край бадьи, Цюньфэн мысленно перебирал события ушедшего дня. Нужно коротко и ясно изложить все супругу, а потом выспаться: завтрашний день принесет не меньше забот.
Оказавшись под теплым одеялом, он крепко обнял Чуяна за талию и без утайки выложил все, что произошло в уезде.
Чуян слушал, замирая от ужаса и гнева. Госпожа Ли оказалась настоящей змеей, но куда больше его ошеломила отчаянная дерзость мужа — поднять руку на собственного отца!
— Я знал, что эта гадина Ли намеренно распаляет меня. Понимал, к чему она клонит. Своим поступком я сыграл ей на руку, и от этого на душе муторно, но... именно такого исхода я и добивался.
Цюньфэн раскусил уловку старшей невестки в ту же секунду, да только слова её ранили правдой, и спорить с ними он не собирался.
Ударить отца пришлось от безысходности. Но коли уж решился на крайность — значит, взвесил все последствия и отступать не намеревался.
— Нрав у нашего старика я знаю. Каким бы черствым он ни был, перед бабушкой ему приходится корчить из себя почтенного сына. За рукоприкладство он волен грозить мне карой за нечестивость, но и бабушка за меня заступится. На плаху меня никто не отправит. В худшем случае — напрочь отречется. А мне только того и надо.
— Гэге... — пролепетал Чуян. Душа его все еще уходила в пятки: бунт против родителя — страшный грех, а уж побои! До чего же бедовая у него половина!
Чуян так судорожно сжал мужа в объятиях, что тот ощутил его дрожь. Цюньфэну и самому было не по себе, но в тот миг гнев затмил разум — при виде творимой несправедливости он мог обрушить ярость только на отца.
— По правде говоря, я шел туда с мыслью исшибить Линь Роу до полусмерти. Отец душой в ней не чает, за свою любимицу он бы меня без сомнений выгнал и с потрохами проклял. Да только проклятая баба заявила, что носит плод! На неродившегося младенца у меня рука не поднялась. А не будь у нее брюха — да хоть бы я насмерть её забил, старик бы ничего со мной не поделал.
При упоминании наложницы Цюньфэн с досадой вздохнул. Ему и в страшном сне не снилось, что невинная душа сгинет из-за его вспышки. Грех-то какой...
Вспоминая оглушенную Линь Роу и алые пятна на её одежде, Цюньфэн ломал голову: какая муха её укусила? Зачем было бросаться под табурет, закрывая собой старика?!
Он ведь и не метил в отца! Рассчитал же, что стул грохнется у его ног!
Зная, каков Чуян мягкосердечный да пугливый, Цюньфэн о мнимом выкидыше промолчал. Вместо этого он решил поведать супругу иную тайну:
— Помнишь, куда я отлучался сразу после нашей свадьбы? Завтра покажу тебе одну ценную вещь, и ты сразу поймешь, отчего я держусь так дерзко. Пока эта штука у меня в руках, старик со мной ничего сделать не сможет!
В голосе Цюньфэна вновь пробились хвастливые нотки, но Чуяну сейчас было не до сокровищ. Его волновал единственный вопрос: к чему заходить так далеко и рвать узы с родным отцом?
— А без этого разве проживешь? Раздел имущества — грош ему цена! Думали, разделимся — и каждый своим домом заживет? А матушку как дергали по первому свисту, так и продолжали дергать, едва до петли не довели! Как узнал, что матушка руки на себя наложить хотела — так в ту же минуту присягнул: ноги её там больше не будет. Да только пока мы считаемся родней, от них не открестишься. Вот я и решил вырубить эти узы под корень, чтобы матушка хоть на старости лет спокойно пожила! Сегодня я, конечно, рискнул головой, но своего добился. Завтра старик явится сюда, чтобы подписать бумагу о разрыве сыновних уз. Ты не бойся и не кручинься — за моей спиной ты как за каменной стеной, я всё устрою.
— Да, гэге, я понял.
В душе Чуяна прояснилось. Он с новой силой ощутил, как страстно хочет подарить мужу сына — точно такого же сыновне-почтительного, готового за мать горы свернуть.
Ведь всё, что Цюньфэн сотворил сегодня, он сделал ради своей матушки.