Побои, доставшиеся Лю Цюньфэну, были не из лёгких. Секли его при всём честном народе, и стражники не смели давать слабину. Хоть в лавке лекаря ему сразу приложили целебные снадобья, всё одно пришлось слечь на несколько дней. Благо стояла зима: отлёживаться в стужу в постели куда сноснее, чем в летний зной.
— Вернётесь домой — снадобья принимайте строго вовремя: и те, что внутрь, и те, что для притирок. Ежели заново не зашибётся, через два-три дня встанет, а дней за десять и вовсе заживёт как на собаке, — выдав указания, моложавый лекарь сразу отправил гостей к прилавку расплачиваться и прощаться.
Едва они вышли за порог, матушка Лю с тревогой обратилась ко второму дяде:
— Дядя, а может, сходим к другому лекарю? Этот совсем зелёный, едва за двадцать перевалило. Говорит как-то несолидно...
— Матушка, зачем ещё куда-то идти? Всего десять палок! — отозвался Цюньфэн. Хотя спина и поясница огнём горели, он чувствовал, что кости целы. Раз задеты только мягкие ткани, значит, дело пустое. — Поболит да пройдёт, к чему лишние хлопоты?
Матушка Лю хотела было возразить, но Чэнь Чуян перебил её:
— В самом деле, матушка, поехали скорее домой. Гого остался у тётушки. Неизвестно, слушается ли он, не перепугался ли... Лучше вернёмся быстрее.
Едва речь зашла о малыше, матушка Лю тут же закопошилась, и вся семья поспешила в путь.
Гого скоро исполнялось полтора года. Он уже отлично понимал, что говорят взрослые, и у него прорезался собственный характер. У тётушки мальчик вёл себя очень тихо. Тётушка хлопотала у очага, её муж мастерил что-то из дерева, Чжан Дунпин помогал ему, а Линь Хуань на крыльце занимался вышивкой. Гого усадили рядом с Линь Хуанем в большую плетёную корзину, укрыли ножки маленьким одеяльцем и набросали вокруг игрушек.
Ещё не войдя в дом, Чэнь Чуян прямо со двора громко окликнул сына. Гого, весело крутивший в руках погремушку-колотушку, сперва замер, не веря ушам. Но когда отцовский голос раздался снова, мальчик понял, что батюшка вернулся. Он швырнул любимую игрушку, залился слезами и перевалился через край корзины, намереваясь ползти к воротам.
Впрочем, переживал не один лишь малыш. Услышав голоса Чуяна и остальных, родные переполошились, бросили работу и выбежали во двор:
— Вернулись?! Как всё прошло? Цюньфэн с вами?
Цюньфэн, всё так же лежавший ничком в повозке, понимал, как за него волнуются, и подал голос из экипажа. Второй дядя помог младшему дедушке вылезти и бережно довёл старика до дверей.
— Тётушка, дядя, всё позади! С Цюньфэном всё в порядке, он дома! — Чэнь Чуян уже подхватил сына на руки. Он успокаивал всхлипывающего от обиды малыша и попутно торопился порадовать домочадцев, чтобы скорее отправиться к себе.
Младший дедушка остался в доме и мог сам подробнее рассказать обо всём тётушке, а Чуяну нужно было возвращаться — дома ждали тревожившиеся старые да малые.
Чуян понимал: произошедшее стало тяжелейшим ударом для матушки Лю. Хоть гроза, казалось, миновала, на душе у свекрови наверняка было невыразимо тяжело.
Однако он и представить не мог, что горести матушки Лю на этом не закончились. Часом позже, когда семья уже вернулась в родные стены, к ним пришёл деревенский житель, остававшийся у яменя до конца разбирательства, и пересказал всё, что произошло после их ухода.
Едва Цюньфэна увезли, Линь Роу, глядя на едва живую от побоев челобитчиков пару, решила выложить всё, что таила долгое время.
Лю Юньфэн с женой только-только обвинили младшего брата в избиении отца, как тут же наложница их собственного родителя обвинила их самих в отравлении! Эта новость ошеломила не только супругов Лю — у всех присутствующих в уездном суде уши заложило от изумления. Даже уездный начальник посчитал дело неслыханной дичью и велел Линь Роу немедленно предъявить улики.
Но Линь Роу решилась заговорить именно потому, что рассчитала всё до мелочи и не оставила им ни единого шанса выпутаться. Умники Юньфэн с женушкой сами загнали себя в ловушку собственной изворотливостью! Желая во что бы то ни стало подставить Цюньфэна, они приволокли немощного Лю Шиминя прямо в суд как живое доказательство, рассчитывая вызвать жалость. Этим они лишь развязали Линь Роу руки.
Наложница попросила судью вызвать лекарей, чтобы проверить, не вызвано ли состояние Лю Шиминя постоянным приёмом яда. Более того, она предъявила сохранившиеся гущи снадобий, которыми долгие месяцы поила хозяина.
Уездный начальник позвал не только городских врачей, но и судебного коронера. Хоть тот и занимался в основном мертвецами, в отравах и болезненных симптомах разбирался получше иных лекарей. Осмотрев Лю Шиминя, и врачеватели, и коронер сошлись в одном выводе:
— В теле сего мужа явственно прослеживаются следы отравления. Его подпаивали зельем, помрачающим рассудок и лишающим тело подвижности.
Отравление подтвердилось, но Юньфэн, естественно, отпирался до последнего. Супруги визжали, что это дело рук самой наложницы, и пытались ушат грязи вылить на Линь Роу.
Однако злодеям содеянное воздаётся сторицей. Пока чиновники сомневались, чьих рук это дело, всплыло имя настоящего заказчика по другому громкому делу — с поджогом и отравлением лавки Цюньфэна!
Прежде Юньфэн за огромные деньги нанял управляющего игорным домом, чтобы тот взял вину на себя. Тот сперва согласился, но тюремщики посчитали, что у управляющего не было корысти подставлять лавку, и заподозрили нанимателя. В казематах заправлялу принялись допрашивать с пристрастием.
Управляющий оказался не дураком. Когда из него выбили половину духа, до него наконец дошло: вину ему не вынести, судья точно знает о подлинном заказчике! Ежели продолжит запираться — его просто забьют до смерти прямо на дыбе.
И пока старший брат с женой брызгали слюной, переругиваясь с Линь Роу, прямо в суде всплыло извещение: Юньфэн признан главным виновником поджога. А раз уж за ним числилось отравление чужого добра, то ни у кого в зале не осталось сомнений, кто поил ядом собственного родителя. Судьба была решена: отравителем отца единодушно признали Юньфэна.
— Эх, и как только Юньфэн дошёл до жизни такой? — вздыхали односельчане. Не все пришедшие подглядывать злорадствовали; многие искренне не понимали, как хорошая семья превратилась в такое посмешище.
Отречение от отца, вражда братьев, а теперь ещё и попытка уморить собственного родителя... Какое нечестивое безобразие!
Когда сельчанин ушёл, матушка Лю не выронила ни слова. Она заперлась в своей горнице, и в доме воцарилась гробовая тишина. Родные понимали, что её лучше не тревожить. Лишь второй дядя тихонько заговорил с Цюньфэном про Шэн Чанъаня:
— Вся эта беда обошлась бы нам куда дороже, если бы не тот парень из семьи Шэн. Ежели б не учитель, которого он прислал нам на выручку, мы бы от отчаяния полезли напролом.
Ведь когда Цюньфэна схватили, все знали: рукоприкладство имело место, а у Юньфэна были свидетели. Отвертеться казалось невозможным. Потеряв голову, Лю хотели лишь расписать судье, как Юньфэн глумился над матерью. И только человек Чанъаня подсказал верный ход.
Непочтительность к родителям — тяжкое преступление, за которое нет прощения. Чтобы спасти Цюньфэна, нужно было брань и драку облечь в форму сыновней защиты. Только благодаря речи матушки Лю поступок Цюньфэна предстал как единственный способ защитить родительницу, и судья смягчился.
— Я всё понимаю, дядя. Этот долг я не забуду, — тихо произнёс Цюньфэн.
Все понимали: хотя Цюньфэн и вернулся живым, радоваться тут нечему. Дядя с тётушкой не стали задерживаться. Вторая тётушка немного поквохтала над Гого, Чэнь Цзиань с женой зашли утешить Чэнь Чуяна, после чего все разошлись по своим комнатам.
Когда гости ушли, Цюньфэн наконец смог растянуться на постели ничком. Маленький Гого пристроился рядом с а-дя, уткнувшись головой в его широкую ладонь вместо подушки, и непрестанно лепетал: «А-дя, а-дя...»
Глядя на малыша, Чэнь Чуян почувствовал, как к горлу подступает ком. Он присел на край кровати и погладил сына:
— Похоже, малыш и впрямь перепугался.
— Пустяки, главное — теперь всё позади, — отозвался Цюньфэн.
Лежа ничком, он одной рукой баюкал голову сына, а другой нащупал пальцы мужа. Чуян крепко сжал его ладонь, и Цюньфэн прижал её к своей щеке:
— А-Чу, поверь, теперь всё действительно наладится. Пусть поджог амбара ещё не расследовали, но я зубами готов заложиться, что тут не обошлось без Юньфэна. Сначала он пытался спалить склад, а когда не вышло, решил отравить лавку. И лишь когда и этот замысел провалился, он вытащил отца в суд, чтобы доконать меня.
Основные беды миновали. Главный злодей за решёткой и, скорей всего, уже никогда не увидит белого света. В доме наконец-то воцарится покой.
— Эх... — вздохнул Чэнь Чуян. Опасность миновала, но тяжесть с сердца не уходила.
Он бросил взгляд на запертую дверь свекрови. Грудь сжало так, что трудно было дышать.
Лю Юньфэн со своей женушкой получили по заслугам, но каково сейчас их матушке? Это ведь её родная кровь! Как бы мерзко ни поступал старший сын, сколько бы боли он ни причинил матери, она наверняка в глубине души надеялась, что он одумается и будет жить честно. А теперь этому не бывать.
Хоть прямых улик против Юньфэна в деле об отравлении пока не предъявили, все знали: он виновен. Но каково матери жить с осознанием, что её первенец — чудовище, способное уморить родного отца?
И ещё страшнее то, что ждёт его дальше. Если вину докажут — Юньфэну не миновать плахи.
— Цюньфэн, в эти дни не перечь матушке. Будь с ней поласковее и даже словом не заикайся о старшем брате.
— Понимаю... — тихо отозвался Цюньфэн.
Как ему было не понимать? Ведь это его матушка... и его родной старший брат.