— Матушка сказала, что я был неправ... — Голос Чжоу Ляна упал, а глаза покраснели от подступивших слёз.
Чэнь Чуян не желал загонять парня в угол, а потому лишь тихо спросил:
— А если бы Рябой Чжоу, забравшись к нам в дом, наткнулся на меня? Что, если бы он, пытаясь скрыть преступление, просто убил меня?
Именно этого вчера больше всего боялись свекровь и Второй дядя.
Чжоу Лян, судя по всему, даже не задумывался об этом. Ему казалось: попадись вор на горячем — тем лучше, сразу поймают с поличным. И только сейчас до него дошло: Рябой Чжоу осмелился на кражу лишь потому, что Лю Цюньфэна не было дома. А без него в усадьбе оставались лишь старая женщина да беременный гэер.
— Хозяин Лю, я виноват... — всхлипнул Чжоу Лян. На этот раз он раскаялся искренне, всем сердцем осознав свою глупость.
Когда семейство Чжоу покидало усадьбу, Чжоу Лян давился слезами, зато его мать сидела как на иголках от радости, а уж маленький Чжоу Гу, уминавший сладость, и вовсе сиял.
— Матушка, Хозяин Лю сказал, что я ему нравлюсь! И он мне тоже очень нравится! Он хороший, не то что дядьки из того дома, — лепетал кроха. Ростом он едва доставал матери до пояса. Малыш задрал голову и хотел было поделиться лакомством, но перед ним вдруг опустился на корточки старший брат.
— Забирайся, понесу, — буркнул Чжоу Лян. С такими короткими ножками они и к ночи до дома не доберутся.
Хоть брат и проворчал это сердито, Чжоу Гу только обрадовался. Сунув конфету матери, он с разбегу прыгнул к нему на спину.
Семья Чжоу ушла, повеселев, но матушка Лю ещё долго не могла оправиться от гнева и всё это время избегала разговоров с Чэнь Чуяном. Она никак не могла взять в толк, отчего Чуян проявил такую снисходительность к этому неблагодарному щенку.
— Накормил его сладостями! Палок ему дать надо было, а не сладостей! — Лишь к ужину её немного отпустило, хотя голос оставался суровым.
Чэнь Чуян обрадовался уже тому, что свекровь заговорила с ним, и ничуть не обиделся. Он понимал: за этой грубостью скрывается забота.
— Матушка, Чжоу Лян ещё глуп, да и натерпелся с детства. Если каждый станет относиться к нему со злобой, как он научится добру? К тому же он не злодей. Посмотрите, как он печётся о матери и младшем брате. Если он исправится, всем станет лучше — и матери его, и ему самому, и людям, с которыми ему жить.
— Эх, ну и непутёвый ты... — Матушка Лю, хлопотавшая у печи, с грохотом накрыла котёл крышкой. Она хотела сменить тему и поговорить о поиске батраков, но Чуян опередил её, заговорив о своём старшем брате:
— Мы ведь люди чужие, а если Чжоу Лян покатится по наклонной, его семье придётся несладко. Я просто не хочу, чтобы он стал таким, как мой Старший брат Чэнь.
— Какой ещё брат?! — Свекровь снова вспыхнула, сердце её сжалось от жалости. — Да разве эта тварь заслуживает называться братом? Не смей даже вспоминать о нём! Ты теперь гэер нашей семьи Лю, и с тем бессовестным мерзавцем тебя ничто не связывает!
Прежде она знала лишь то, что до замужества Чуяну приходилось несладко, и догадывалась о раздоре со старшим братом, раз Чуян поддерживал связь только со Вторым братом Чэнем. Но она и помыслить не могла, что старший брат окажется настоящим извергом! Издеваться над младшим, пока тот рос, а после попытаться продать его хромому вдовцу — такое и скотина не сделает!
— В ту деревню больше ни ногой! — отрезала свекровь. — Всё равно твой Второй брат Чэнь обосновался здесь. Так что деревня Лю теперь для тебя и родной дом, и дом мужа.
— Хорошо, — улыбнулся Чуян, глядя на распалившуюся матушку, и поспешил рассказать ей о семье Мэй.
Выслушав историю о благодетелях из деревни Мэй, матушка Лю задумчиво нахмурилась:
— В деревню Мэй ездить всё-таки надо. Забывать добро нельзя. Наносить им визит будете вместе с Цюньфэном раз в год.
— Хорошо, — послушно согласился Чуян.
Матушка Лю не удержалась от смеха:
— Да что ж ты на всё соглашаешься? Так поедешь или нет?
— Поеду. Ведь всё, что вы говорите, матушка, — правильно, вот я и слушаюсь.
Сложилось само собой: в деревню Мэй к благодетелям он ездить будет, а вот старшего брата Чэня для него больше не существует.
* * *
Лю Цюньфэн вернулся на два дня раньше, чем ждал Чэнь Чуян. Во второй половине дня он приехал вместе с обозом.
Увидев, что муж с ног до головы покрыт пылью и грязью, Чуян принялся отряхивать его одежду и торопливо бросился в дом за сменным платьем. Матушка Лю тоже засуетилась и побежала разводить огонь, чтобы согреть воды для купания.
— Ты где это в грязи вывалялся? Словно в болоте барахтался, — ворчал Чуян, увлекая его в комнату.
Цюньфэн поплёлся следом. Несмотря на пыль и усталость, на его лице не было и тени утомления — напротив, он сиял глуповатыми от счастья глазами. Он потянулся было погладить округлившийся животик Чуяна, но, глянув на свои испачканные ладони, вовремя отдёрнул руку. Ничего не ответив, он лишь счастливо ухмыльнулся и поднялся на верхний этаж.
Глядя на его довольный вид, Чуян облегчённо вздохнул: судя по всему, дело прошло успешно. Вот только что за срочные дела заставили мужа так спешно сорваться с места?
Пока Чуян доставал одежду, Цюньфэн скинул на втором этаже бумаги со счетами и сразу спустился. По дороге на кухню Чуян размышлял, как бы попозже рассказать ему о происшествии с Рябым Чжоу. Он опасался, что муж вспылит и ринется учинять расправу над вором. В тот день это было бы к месту, но сейчас всё улажено. Пойдёшь драться — люди скажут, что богатые обижают бедных. А свекровь не раз повторяла: для торговца честное имя — дороже золота.
Не зная, как подступиться, Чуян решил отложить разговор до вечера.
Погода стояла жаркая, и Лю Цюньфэн, увидав, что матушка нагрела воды, замотал головой — мол, обдамся холодной.
— Ты парень здоровый, тебе и студёная вода нипочём, да только голову холодной водой не промыть! — шутливо пожурила его матушка Лю. — Погляди на свои патлы, там грязи в палец толщиной. Ты куда эдак пропадал? Неужто в овраг свалился и только к вечеру выбрался?
Цюньфэн начал сбрасывать пыльное платье и принялся рассказывать:
— Обозники сплоховали: нескольким лошадям не надели намордники. То ли кони ядовитой травы объелись, то ли ещё что, да только взбесились и рванули прямо под откос. Мало того что двух лошадей загнало, так ещё и человека покалечило. Я ездил разбираться.
— Как?! И человека покалечило?! — ахнули матушка с Чуяном. Лошади стоят целое состояние, а уж человеческая жизнь и вовсе бесценна!
Видя их испуг, Цюньфэн поспешил успокоить родных:
— Лошадей уже не вернуть, а погонщик жив. Ногу сломал, но кость срастётся. Полежит полгодика-год и снова встанет на ноги.
— И сколько же пришлось выплатить в качестве возмещения?
— Матушка, не тревожьтесь. Тут уговор строгий, моей вины нет. Я нанимал старшину обоза, плачу ему за перевозку, а уж погонщики и кони — его забота. Старшина и сам понимает, что сплоховал, но и я не мог остаться в стороне. Дал пострадавшему десять лянов серебра, чтобы лечился спокойно.
— Муж мой, а если они снова...
— Не переживай, старшина уже так всыпал своим погонщикам, что те впредь без намордников коней на дорогу не выведут.
Чуян кивнул. Ему было ведомо, что старшина — это главный в караване, а погонщики — простые работники. В их деревне Мэй тоже водились погонщики; заработок у них неплохой, да только труд этот куда тяжелее обычной крестьянской страды.
— Погоди! — Чуян пристально всмотрелся в мужа. Если бы тот просто отвез десять лянов, не выглядел бы столь ободранным. — Тебе чинили препятствия? Принудили выдать серебро?
От этих слов матушка Лю тоже встрепенулась. Ей-богу, неужто сын и впрямь свалился в овраг?
— Ты сам лазал его искать? — догадалась свекровь. В то, что сына избили, она не верила: Цюньфэн не из тех, кто станет давать деньги обидчикам и покрикивать за них доброе слово.
Матушка знала характер сына лучше всех. Цюньфэн просто побоялся признаться, что сам спускался в кручу. Горная дорога вилась над кручами и обрывами, и свалиться туда было смертельно опасно. Он промолчал, кабы не пугать домашних, да разве от них что скроешь?
Чуян, и без того жалевший мужа, растрогался ещё сильнее. Его муж только притворялся суровым — наорать да дать задаву может, а сердце-то доброе, отзывчивое!
Чуян увёл его в купальню. Цюньфэн скинул остатки одежды, и Чуян увидел на его теле синяки да ссадины — видать, оступился или ушибся, когда пробирался по круче.
Чуян с трепетом обмывал ушибленные места, а Цюньфэн лишь отмахивался — пустяки, мол, даже не болит! Куда больше его донимали иные заботы. Взглянув на округлившийся живот супруга, он тяжко вздохнул. Ему хотелось побыть дома, да разве выйдет? Четвёртый месяц — самая горячая пора.
— Сегодня уже четвёртое или пятое число? Скоро картофель начнёт выходить из земли мешок за мешком, потянется конница с горы... В прошлый раз вся трава перед усадьбой вытопталась, одна пыль стояла. Вымажусь так, что текущая грязь показаться белилами может, — пошутил Цюньфэн, поглаживая ладонь Чуяна, разминавшую ему плечи.
Слыша эти речи, Чуян вновь вспомнил о своём давнем замысле. В июне он не хотел ехать к дядьям; он рвался в горы с мужем! Теперь он выучился грамоте, мог вести счёты и отмечать выходы рабочих. Какая-никакая, а подмога, лишь бы муж так не изматывался.
— Эх, приду на гору — и опять с утра до ночи крутись: счёты, забор урожая, учёт рабочих... Времени домой заглянуть не найду. Вот кабы толковый приказчик был... Да ладно, потерплю пару лет. На будущий год Второй брат Чэнь посмышлёнее станет, а там и Хэйва подрастёт, женится, вернётся — вот и пригодится его наука.
Слушая его бубнение, Чуян улучил минуту:
— Муж мой, возьми меня с собой. Я хочу помочь.
— Это же тяжкий труд. Я-то ладно, а матушка ни за что не отпустит, — качнул головой Цюньфэн. Сам он тоже был против: гэер в положении, сиди дома да береги себя, чего на гору лезть?
Чуян, разгадав его мысли, плеснул ему в лицо водой и с показной обидой буркнул:
— Не недооценивай меня! Я не изнеженное господское дитя, с чего бы мне не справиться? Небольшая подмога — разве это труд? Всё всяко проще, чем в прежние годы! К тому же малыш у меня спокойный, вовсе не донимает — разве что спать хочется чаще обычного.
— Ха-ха-ха, ишь ты, разозлился! — Цюньфэн вытер мокрое лицо и, видя, что супруг всерьёз надулся, сдался: — Ладно-ладно, уговорил. Возьму тебя с собой.
— Вот и ладно! — просиял Чуян.
Цюньфэн хоть и дал согласие, но на душе оставалась досада: коли уж беременному супругу приходится выходить на работу, значит, людей катастрофически не хватает. Он снова и снова взвешивал свои планы. Земли на горе со временем можно будет передать Хэйве, склад у подножия — Дачэну, а вот для Второго брата Чэня надо придумать нечто иное... У него ведь в городке есть лавки, вот пусть ими и заправляет.
Чуян тоже понимал: муж разрывается оттого, что некому подставить плечо. У Второго дяди Лю под началом целая орава приказчиков, присматривающих за угодьями; дядя лишь держит связь с управляющими да наносит визиты на поля в сев и жнитву. Будь у его мужа так же, разве изнемогал бы он от усталости?
Сейчас за землями на горе присматривает Второй брат Чэнь, да только какой из него управляющий? Так, скорее присмотр за арендаторами, дабы те не лодырничали да не помышляли об обмане — чтобы знали, что у хозяев на горе есть свой человек. В обычные дни Второй брат справляется, а вот во время сева да сбора урожая толку от него мало: тут ведь нужны две приходно-расходные книги, каждую мелочь занести надо. А Второй брат едва несколько иероглифов знает, счёта и вовсе не ведает. Вот и приходится всё тащить Цюньфэну.
Чуян искренне желал, чтобы Второй брат выучился какому-нибудь делу, а не просто жил на милости у зятя.
Он хотел заговорить об этом, да вдруг бросил взгляд в бадью для купания и опешил: вода стала чёрной, точно деготь! Чуян не удержался и громко расхохотался.
Ему вспомнилось, как сразу после свадьбы муж решил, будто Чуян с головы до ног покрыт въевшейся за годы грязью, и гнушался лечь с ним на одну постель, а наутро тайком задирал на нем рубаху — проверить, впрямь ли тот такой замарашка.
Цюньфэн, решив, что гэер смеётся над его неряшливостью, ловко перехватил ладонь Чуяна, мывшую ему голову, и сжал её.
Чуян сразу понял этот жест и спешно оправдался:
— Муж мой, я вовсе не над тобой смеюсь! Помнишь, как мы только сыграли свадьбу?
О первых днях их супружества Цюньфэн, разумеется, помнил всё до мельчайших деталей.
Тогда ему казалось, будто он исполнил долг мужа сполна, а вот теперь на душу наплывала стыдливая горечь. Едва они поженились, он бросил молодого супруга и уехал по делам на полмесяца, а в доме в ту пору кипели ссоры и раздоры. Каково было А-Чу справляться со всем в одиночку?
— А-Чу, много же тебе пришлось натерпеться... — тихо вымолвил Цюньфэн.
— Вовсе нет, — растерялся Чуян. Жизнь в семье Лю была в тысячу раз слаще, чем в отчем доме, о каких невзгодах речь?
Но подумав мгновение, он догадался: муж вспоминает козни Лю Шиминя да выходки семейства Лю Юньфэна. Не желая ворошить старое, Чуян перевёл разговор:
— Когда мы только поженились, ты ведь гнушался меня, считал замарашкой, спать со мной не хотел и близко к себе не подпускал.
Нынче в его голосе проскальзывала шутливая обида, хотя в ту самую первую ночь он чувствовал лишь облегчение. Муж не невзлюбил его, не бил и не бранил — хоть и велел держать дистанцию, а едва Чуян уснул, сам бережно перенёс его с пола на кровать.
Цюньфэн от этих воспоминаний смутился до корней волос и закрыл лицо ладонями, правда, тут же попытался оправдаться:
— Да разве я гнал тебя на пол? Я просто просил не прижиматься! Кто ж знал, что ты такой упрямый — взял да улегся прямо на голые доски. Мне потом пришлось красться, ждать, пока ты заснешь, и на руках тащить тебя на постель.
— Муж мой, ты у меня самый лучший, — прошептал Чуян.
Он говорил это не впервые, но именно эти слова рвались из его груди с самого первого дня в этом доме. Ещё до всех последующих событий он понял: его муж — добрый и благородный человек, и с первого же дня Чуян обрёл рядом с ним покой.
Цюньфэн уж приготовился к тому, что его станут укорять, а от этого внезапного «самый лучший» даже растерялся, не сразу сообразив, за что сыплются похвалы.
Пока Цюньфэн грелся душой от ласковых слов, Чуян, пользуясь его добрым расположением, заговорил про батраков и привратника.
— Матушка дала согласие. Второй дядя говорит, привратника нанять нехитро, а вот с постоянными батраками сложнее — советует съездить в уезд да купить парочку слуг из крепостных.
О слугах Чуян прежде лишь слыхивал, а у себя в деревне видел только у Лю Шиминя; от мысли, что и в их усадьбе появятся покупные невольники, становилось как-то непривычно.
Цюньфэна давно тревожило, что усадьба огромная, а живут в ней считанные души — заходи кто хошь, поживись чем можешь. Привратник на воротах требовался уже давно. Раньше, пока была жива бабушка, приходилось считаться с её волей: она не терпела в доме чужаков, ведь этот дом строил сам дедушка. Но теперь бабушки нет, и держаться за старые порядки, подвергая семью опасности, не имело смысла.
— С чего это матушка вдруг сменила гнев на милость? — спросил Цюньфэн. В голосе слышалось удивление, смешанное с радостью.
Чуян, помявшись, рассказал-таки про набег Рябого Чжоу. Он ждал, что муж вспылит и взбесится, и у Цюньфэна впрямь вмиг сбежала улыбка, а взгляд ожесточился, однако внешне он сдержался куда лучше, чем ждал Чуян. Решив, что наказание, понесённое Рябым Чжоу, муж счёл достаточным, Чуян облегчённо вздохнул.
История с семьёй Чжоу была закрыта. Чуян аккуратно вытер полотенцем мокрые волосы мужа и поинтересовался, чего бы тому хотелось на ужин.
Пока Цюньфэн плескался, матушка Лю хлопотала у печи. Слыша, что в купальне долго шумит вода, она лишь хмыкала — неужто и впрямь всю грязь с костей смывает?
Когда чистый и освежившийся Цюньфэн вышел, свекровь выставила супругов во двор: в кухне стоял душный жар. Четвёртый месяц в погожие дни уже припекал по-летнему.
Чуян увлёк мужа в задний двор и подвёл к углу у курятника:
— Погляди, наши куры уже нестись начали!
Цюньфэн посмотрел на тесную клетку и решил пристроить курятник побольше, чтобы птице летом дышалось вольготнее.
— Надо успеть до наступления настоящей жары купить или нанять слугу, — проговорил он. — А то вы с матушкой изведётесь.
Раз уж он пекся о курах, то о родных и подавно. Летом у печи жара невыносимая, а у Чуяна к тому времени живот вырастет еще больше, матушке придётся одной горбатиться.
Прикинув доходы, Чуян согласился, что нанять наёмника — дело нехитрое, а вот покупка крепостного требует расчёта. Он спросил, как лучше поступить.
— Купить надежнее, — ответил Цюньфэн, рассуждая точь-в-точь как Второй дядя. — Сельские все друг другу родня через десятое колено, приказывать им — сплошная морока. А невольник — он слуга, предан хозяину и лишних глупостей делать не станет.
Раз решено — так тому и быть. А вот с привратником сложнее: в людских конторах — яханах — всё больше бабы да девки, а крепкого мужика, да чтоб хоть немного умел кулаками махать, сыскать нелегко.
— А-Чу, вы с матушкой об этом не пекитесь, я сам всё устрою, — подытожил Цюньфэн.
Разговаривая, они спустились в погреб.
Окинув взглядом сложенный горами земляной мелон — тугуа, Цюньфэн опередил вопрос Чуяна и заговорил о продаже урожая:
— А-Чу, насчёт земляного мелона не беспокойся. Я сбыл весь урожай, да по такой цене, что ты и во сне не гадал!
Упомянув покупателя, Цюньфэн сбавил голос и поведал свежие вести:
— Помнишь, я рассказывал, что Чанъань выкинул дитя? Я ещё тогда заподозрил неладное. И впрямь: этот парень и не думал оставлять ребёнка! Он нарочно заманил ту так называемую кузину, а потом сдёрнул и с блудливого муженька, и с той девки по восемь тысяч лянов серебра! Я же говорил: Гэер Шэн своего не упустит!
Говоря это, Цюньфэн хмурил брови, но Чуяну чудилось в его тоне явное восхищение... Впрочем, он и сам искренне дивился хватке гэера Шэна.
— Но как же так... — Чуян машинально прикрыл ладонями собственный живот, не в силах скрыть дрожи от мысли об избавлении от дитяти. — Зачем же было губить плод в собственной утробе?
Слыша его недоумение, Цюньфэн нахмурился ещё сильнее и тихо ответил:
— Он сказал: «От гнилого бамбука добротному побегу не бывать».