Деревенская школа в Деревне Лю разительно отличалась от городского сишу. В отличие от городских заведений, где учеников гоняли круглый год — за исключением разве что самых праздничных дней Нового года, — в деревне к обучению подходили куда гибче. Порядок занятий сверяли с крестьянским календарём: зимой и летом детворе полагались каникулы продолжительностью от двадцати до пятидесяти дней, а в разгар полевых работ давали короткую передышку дней на пять, чтобы ребятишки помогали семьям в поле.
Что же до ежедневных уроков, то они начинались поутру, в час Чэнь, и тянулись до середины часа Шэнь — неизменно, в любой сезон.
К середине десятой луны смеркалось уже к часу Сюй. Вернувшись домой, Хэйва успевал не только поужинать и переделать хозяйственные хлопоты, но и урвать добрых два часа на грамоту.
Комнату для мальчишки Лю Цюньфэн выделил особую — в флигеле за главным домом. Прежде там жил Линьцзы, от которого осталось немало всякой утвари для учения. Для Хэйвы, вознамерившегося постичь грамоту, лучше места было не сыскать.
Приглядывать за учёбой Хэйвы велел сам Цюньфэн. Лю Чуньфэн с малых лет во всём слушался второго брата, да и сам находил это занятие чрезвычайно умилительным и важным: обучать кого-то грамоте казалось ему делом весёлым и преисполненным достоинства. Вот и сегодня он явился ничуть не позже обычного.
Чэнь Чуян тем временем дошивал зимний кафтан для бабушки, а матушка Лю неторопливо набивала обувные подошвы. Впрочем, руками она двигала совсем не так споро, как Чуян. Нынче ртов, требующих тёплых вещей к зиме, у неё поубавилось, да ещё и в доме появился умелый помощник, так что женщина с радостью позволяла себе задерживать шаг и отдыхать.
Чуян, хоть и был поглощён работой, чутко прислушивался к голосам, звучавшим неподалёку.
Хэйва пока не мог совладать даже с «Каноном трёх иероглифов». Чуньфэну приходилось вкладывать строки ему в уши буквально по слогу: он зачитывал фразу, заставлял мальчишку повторить её дважды, а после десятка строк они начинали отрывок заново, с самого начала.
Так учили и в сишу, и в деревенской школе. Другого пути к знаниям не знали — лишь упорное, многократное зазубривание, пока строчки не въедятся в память намертво.
— Человек от рождения по природе добр. По натуре люди близки, а по привычкам — далеки...
Первые строчки Хэйва отчеканивал легко и звонко, но чем дальше они продвигались, тем тише становился его голос. А стоило Чуньфэну сделать паузу, как мальчик и вовсе умолк.
— «Коль дитя не учится...» — Ну, а дальше-то что? Хэйва, мы же с тобой это место разбирали сорок раз! Ну почему ты у меня ещё бестолковее, чем я сам был в детстве?
Глядя на насупившегося мальчишку, который изо всех сил морщил лоб, пытаясь вспомнить продолжение, Чуньфэн сокрушённо отложил свиток. Пожевав губу, он небрежно ткнул пальцем в сторону Чуяна и матушки Лю:
— Да так посмотреть — даже матушка и братец уже всё наизусть запомнили! Один ты сидишь да хлопаешь глазами.
Сказал он это исключительно ради подначки, дабы подстегнуть ленивого ученика, вовсе не допуская мысли, будто сидевшие рядом впрямь усвоили текст.
Однако Чуян, к его величайшему изумлению, с самым серьёзным видом кивнул — и ни капли не был похож на человека, решившего сыграть в чужую игру.
Чуньфэна это изрядно позабавило. Он с лукавой ухмылкой переспросил:
— А ну-ка, братец, скажи, какова следующая строка?
— «Коль дитя не учится — быть беде. Не выучишься замолоду — к чему пригодишься в старости? Необработанный нефрит не станет сосудом...»
Чуян без малейшей запинки продолжал выплёскивать строчку за строчкой, да так ровно, что изумлённый Чуньфэн вынужден был замахать руками:
— Погоди, погоди! Братец Чуян, да у тебя что, память волшебная?! Откуда ты всё запомнил-то?
Чуньфэн глядел на него во все глаза, а Хэйва и вовсе смотрел с таким неописуемым восторгом и почтением, что Чуян густо покраснел.
— Так автор словно бы поговорку сложил, — тихим, смущённым голосом пробормотал юноша. — Легко на душу ложится.
— Оно-то так, да только память у тебя всё равно поострей, чем у Хэйвы! — Чуньфэн повернулся к матушке, показывая Чуяну поднятый вверх большой палец.
Матушка Лю, разумеется, тоже подхватила похвалу, отчего Чуяну стало совсем неловко.
— Да толку-то с этой памяти... Всё равно ведь писать не умею.
— Так это же дело наживное! — подхватил Чуньфэн. — Хочешь, научу? С твоей-то головой выводить иероглифы — одно удовольствие! Пару раз проведёшь кистью — и готово.
Он с надеждой уставился на Чуяна. Тот на мгновение замялся, опустил взор, а затем воровато глянул на свекровь.
Матушка Лю сама грамоты не знала и в глубине души всегда по-доброму завидовала тем, кто умеет читать и писать. Самой-то ей учиться поздно — годы не те, а вот Чуян ещё молод. Какая-то грамота ему явно не помешает, да и сыну подмога: от этих бесконечных расчётных книг у неё у самой в глазах рябило.
Встретив взор невестки, свекровь ласково улыбнулась и ободряюще кивнула.
Получив одобрение, Чуян мгновенно обернулся к Чуньфэну и энергично закивал: он очень, очень хотел учиться!
Чуньфэна терзала охота поработать настоящим наставником, а тут подвернулся такой способный ученик. Встрепенувшись от радости, он сорвался с места и умчался к себе домой, обещав принести стопку бумаги и завтра же начать уроки.
Вскоре Хэйва отложил свитки, и матушке Лю пришло время собирать ужин. Чуян, как водится, пошёл следом за ней на кухню.
Разводя огонь в очаге, свекровь доверила готовку невестке, напутствовав:
— Ты отмерь на полпиалы риса побольше, чем обычно.
Чуян, уже протянувший руку к ларю с крупой, на миг замер. В памяти мгновенно всплыл вчерашний день.
Он не ведал, было ли это наставление связано со вчерашним случаем, но на сердце всё равно стало тепло и светло.
Когда семья уселась за стол, матушка Лю то и дело подкладывала ему в пиалу лучшие кусочки, а едва рис в его посуде начинал убывать, тут же побуждала пойти за добавкой. И только тогда Чуян окончательно понял: свекровь подметила его недюжинный аппетит! Она не стала упрекать, а просто побоялась, что парень останется голодным, и потому велела сварить побольше.
— Матушка... — тихо позвал Чуян, сам не зная, что вымолвить дальше.
Матушка Лю лишь слегка удивилась его порыву и, решив, будто юноша стесняется тянуться к мясу, собственной рукой положила ему ещё один сочный кусок.
Молодой невестке ли, гэеру ли в новом доме всегда полагалось соблюдать чинность перед чужими глазами. Даже за трапезой приходилось оглядываться на каждый кусок, дабы не навлечь на себя дурную молву прожорливости.
Чуян смотрел на горку мяса в своей пиале, и у него сладко защемило в носу. Он и помыслить не мог, что свекровь, зная о его прожорливости, вовсе не станет его корить, а, напротив, побеспокоится о его сытости.
На самом-то деле ему вполне хватало и прежней доли — просто въевшаяся с детства привычка заставляла дочиста подбирать всё, что оставалось в котле.
В ту ночь Чуян засыпал в непередаваемом трепете. Завтра его станут учить грамоте, свекровь относится к нему с такой невероятной добротой... С самого дня своего рождения он не ведал подобного счастья и умиротворения.
На следующее утро он поднялся ни свет ни заря.
Ещё накануне они уговорились с Линь-гэером отправиться в горы за грибами. Едва Чуян вышел за ворота с плетёной корзиной за плечами, как у развилки дорог уже замаячила знакомая фигурка.
— Братец Чэнь, держи! — стоило им сойтись, как Линь-гэер протянул ему пышную горячую булочку-маньтоу.
У Чуяна с собой ничего не было. Помявшись мгновение, он принял угощение, давая себе зарок наутро прихватить пару сладких конфет, чтобы угостить товарища.
Оба они привыкли к тяжелой крестьянской работе, да и в сборе росных грибов знали толк. Ступив под сень чащи, Линь-гэер тут же поделился секретом: показал глубокие ложбины, где протекали ручьи, и объяснил, что грибы любят расти вдоль воды. А если у воды всё уже обобрали — нужно просто подниматься выше по склону.
Ребятни из деревни за грибами ходило немало, но дальше опушки они заходить опасались. А вот тот, кто не боялся подняться выше, всегда возвращался с полными корзинами сочных, крепеньких грибов.
Хотя они сошлись совсем недавно, Чуян от всей души проникся симпатией к щедрому и смелому Линь-гэеру. На обратном пути Чуян попросил звать его просто по имени, да и сам узнал, как зовут спутника.
Парня кликали Линь Хуанем. В конце года ему исполнится всего пятнадцать, а пока шёл только четырнадцатый год. Возраст совсем невеликий, но родные уже подыскивали ему жениха: глядишь, на будущий год обручат, а ещё через год и под венец отдадут.
Слушая неторопливый рассказ о семье Линь, Чуян чувствовал светлую зависть: как же это замечательно, когда отцовская любовь и материнская ласка согревают с малых лет!
Вернувшись домой с богатой добычей, Чуян взялся за привычные хлопоты.
После утренней трапезы наступила пора перебрать грибы. Их можно было сушить и сырыми, но если предварительно обдать кипятком, грибное тело сохраняло упругость и потом не разваривалось в кашу при готовке. На эту лишнюю мокрую работу уходило почти полчаса, но Чуян никогда не жалел времени.
Едва он закончил промывать грибы и выложил их сушиться на циновках, как на пороге появился Лю Чуньфэн. Часы как раз показывали серединку часа Вэй. Чуньфэн буквально горел желанием испробовать себя в роли учителя, но Чуян, прикинув время, решил сперва отдать полчаса грамоте, а уже потом дошивать одежду.
Кафтан для бабушки был почти готов — оставалось лишь подшить рукава да обметать края, работы там оставалось от силы минут на двадцать.
Однако едва дело дошло до кисти, первоначальный пыл Чуяна мгновенно улетучился. Оказалось, что выводить иероглифы несравнимо сложнее, чем запоминать строчки на слух!
Вчерашний «Канон» он запомнил после двух повторений, а сегодня над парой простых знаков бился добрый час, но из-под кисти выходили лишь корявые, пьяные каракули. Они едва походили на настоящие знаки и выглядели жалко по сравнению со строгими строчками из книги или уверенной рукой Чуньфэна.
Неуверенность породила робость: стоит руке задрожать — и иероглиф выходит ещё кривее.
Взглянув на десяток испорченных листов, Чуян почувствовал, как сжимается сердце. Бумага стоила до обидного дорого! Только что он перевёл впустую добрую дюжину медяков.
— Не буду больше... Я всю бумагу у Хэйвы перевёл, — сокрушённо вымолвил Чуян, откладывая кисть. В его голосе мешались стыд и затаённая обида на собственную неуклюжесть, но решение было твёрдым.
Чуньфэн, опёршись локтями о стол в главной зале, озадаченно рассматривал кривули на бумаге и наконец протянул:
— Да ладно тебе! Главное — разобрать можно, что написано. По-моему, для первого раза очень даже недурно.
Сравнивать его почерк с учительской каллиграфией было бессмысленно, но Чуньфэн вспомнил, как сам в детстве впервые взял кисть, и пришёл к выводу, что у Чуяна всё выходит вполне сносно.
— Братец, сегодня просто знаки попались мудрёные. Завтра начнём с самого простого: выучим цифры от одного до десяти, а там — сотни, тысячи и десятки тысяч.
Чуньфэн принялся собирать листы, а Чуян с тоской проводил взглядом следы своего труда и всё же качнул головой:
— Нет. Не стоит больше.
Настроение у юноши немного испортилось, но, ответив отказом, он лишь слабо улыбнулся и решил прогуляться до огорода — поглядеть, как идут дела у нанятых работничков.
Подойдя к калитке, Чуян пошёл в гору через огород.
Исток находился поодаль от их участка. Поднявшись на пустырь, нужно было минуть песчаную яму, а за ней располагался небольшой земляной холмик, из-под которого и пробивался чистый ключ.
Добравшись до ямы, Чуян увидал троих работников: двое усердно махали лопатами да таскали землю, а третий развалился, прислонившись к стволу дерева, сложил руки на груди и вальяжно поучал работающих.
Увидев, что один бездельничает, Чуян не стал поднимать шум — даже волу нужен отдых, людям тоже полагается перевести дух. Но, повернув назад, он всё же бросил ещё один взгляд на склон: к вечеру, когда рабочие закончат, он придёт снова и по объёму выкопанной канавы сразу поймёт, кто трудился, а кто бил баклуши.
Пока он шагал домой, мысли снова вернулись к недавней неудаче с кистью. До глубины души ему было досадно: он так страстно мечтал научиться грамоте! Но в его годы пальцы уже не обладали детской гибкостью, а чтобы набить руку, пришлось бы перевести горы дорогой бумаги.
Размышляя об этом, он зазевался, оступился на скользкой тропе и больно шлёпнулся на землю. В досаде Чуян досадливо хлопнул ладонью по сырой грязи... и в то же мгновение его озарило!
Сжатая в руке грязь подала ему удивительно простую и спасительную мысль. Как же он раньше не додумался?!
В доме ведь есть просторный двор, выложенный ровным камнем! А в кухонном очаге — сколько угодно древесного угля! Вот же готовые бумага и чернила, за которые не нужно платить ни единой монеты!
Счастье захлестнуло его. Прибежав домой, Чуян тут же вытащил метлу и до блеска вымел площадку возле дровяного сарая. Затем юноша метнулся на кухню, выудил из золы упитанную головешку и осторожно провел ею по камню.
— Надо же, и правда выходит!
На сером камне отчётливо пролегли чёрные, угольные черты. Затаив дыхание, Чуян стал выводить заново те самые знаки, над которыми бился за столом. Опустившись на корточки, он погрузился в работу целиком.
На этот раз он не распылялся: выбрал один-единственный иероглиф и вывел его десять раз подряд. Внимательно сравнил начертания и с радостью заметил, что от раза к разу черты становятся всё ровнее и увереннее.
Лицо его озарилось счастливой улыбкой. Выпрямившись, Чуян побежал мыть руки.
Теперь он точно знал, как учиться грамоте и не тратить на это ни медяка! Оставалось лишь попросить Чуньфэна одалживать ему книги.