Зная, что Лю Цюньфэн ещё не завтракал, Чэнь Чуян торопливо прошёл на кухню. Однако, приготовясь стряпать, растерялся.
Завтрак в семье Лю обычно состоял из лапши или жидкой рисовой каши с остатками вчерашней трапезы. Если со вчера оставалось много — варили кашу, если мало — отваривали лапшу. Этим утром они уже доели вчерашние остатки, так что готового риса не оставалось. Затевать же полноценную готовку с тушением и жаркой — дело долгое, а голодному человеку каждая лишняя минута ожидания в тяжесть.
Чуян хотел как можно скорее накормить мужа. Он уже собирался выскочить из кухни, чтобы спросить, сойдёт ли лапша, как Лю Цюньфэн сам появился на пороге.
— Свари мне миску лапши, — бросил он и тут же развернулся, чтобы уйти.
Хотя Чуян вошёл в семью Лю не так давно, вдвоём с Цюньфэном они провели совсем немного дней. Он вспомнил, как свекровь хвасталась, будто Цюньфэн в еде неприхотлив — съест всё, что ни подай. Вспомнив, как матушка Лю шутливо сравнивала сына с неприхотливым боровом, Чуян невольно улыбнулся. Теперь он точно знал, чем накормить мужа, и поспешил в огород.
Кусты томатов на грядках как раз сегодня собирались выдернуть. На них ещё оставалось немного мелких плодов — в самый раз на миску лапши.
Помидоры висели полузелёные, полукрасные, но Чуян не стал привередничать и собрал всё подряд. Он знал, что и зелёные томаты после варки вполне хороши. Сняв плоды, он на мгновение заколебался, но всё же отщипнул ещё и горсть зелёного лука.
Лапша с томатами и яйцом станет куда вкуснее, если присыпать её свежей зеленью.
Сварить лапшу — дело нехитрое. Чуян поджарил в котле яйцо, бросил туда нарезанные томаты, пару раз помешал и залил водой. Когда бульон закипел, он дал ему подержаться на огне подольше, чтобы навар впитал аромат яиц и кислинку томатов. Затем опустил лапшу, а когда та дошла до готовности, переложил всё в глубокую пиалу и щедро присыпал мелко нарезанным луком. Получилась аппетитная, милующая глаз и нос лапша с яйцом и томатами.
Насыщенный дух жареного яйца в перемешку с кисловатым ароматом томатов сшибал с ног. Хоть Чуян уже позавтракал, у него всё равно потекли слюнки, а в животе предательски заурчало. Войдя в дом Лю, он, конечно, стал питаться куда лучше, чем в родной семье, но никому бы не признался: ни разу он ещё не наедался досыта.
Едоками свекровь и бабушка были скромными, а стряпала всегда матушка Лю. Чуян старался жевать как можно медленнее — и чтобы выглядеть воспитанно, и чтобы продлить трапезу, — но каждый раз из-за стола вставал с лёгким чувством голода. Казалось, съешь он ещё одну миску — и было бы в самый раз.
Лю Цюньфэн рассчитал время идеально. Стоило лапше оказаться в миске, как он переступил порог кухни, без лишних церемоний подхватил пиалу с очага, уселся за маленький столик в углу и тут же принялся за еду.
Пока муж ел, Чуян присел у печи, решив подождать, пока тот закончит, чтобы сразу вымыть посуду и отправиться по делам.
Из своего угла Чуян не видел Цюньфэна и не догадывался, что тот, уплетая лапшу за обе щеки, несколько раз бросал на него пристальные взгляды.
Ещё не отправив в рот ни первой лапшины, по одному лишь запаху Цюньфэн понял: вышло на славу. И действительно, стоит проглотить первую ложку, как он стал жадно отправлять в рот кусок за куском. Вкус ничуть не уступал стряпне его матушки.
Содержимое миски исчезло в мгновение ока. Цюньфэн чувствовал, что не отказался бы от добавки, но просить постеснялся. Червячка заморил — и ладно, а за ужином нагонит.
Как только Цюньфэн вышел, Чуян поднялся убрать посуду. Он отмерил порцию по привычной мере семьи Лю, а потому и понятия не имел, что муж остался полуголодным. Увидев вычищенную до дна пиалу, он лишь с облегчением улыбнулся.
Раз всё съел — значит, пришлось по вкусу. Это главное.
Едва Цюньфэн переступил порог, как на кухню вошла свекровь. Не дав Чуяну притронуться к грязным мискам, она потянула его за руку.
— Чуян, беги скорее собирайся! Переоденься, приведи себя в порядок да отправляйся с Цюньфэном по родственникам — подарки разносить.
По обычаю после свадьбы молодожёны должны были нанести визиты родне: сперва наведать родню со стороны гэера, а уже потом — сродственников жениха.
Хоть со дня свадьбы и прошло уже некоторое время, пропадать заведённому порядку не гоже — нанести визиты всё одно требовалось.
Главными родственниками со стороны Чуяна считались его дядья по матери. В народе недаром говорят: «На небе старше всех грозный Громовержец, а на земле — дядя по матери». Вот только дядюшки эти после смерти его отца лишь нарекли именами двоих его старших братьев, да с тех пор и знать их не хотели.
Когда второму брату исполнилось двенадцать, старший брат едва не забил того до смерти. В тот день второй брат, забрав А-Чу, тайком сбежал к дядьям. Он молил позволить им сменить фамилию на материнскую и остаться жить у них. Но дядья ответили безжалостно: их мать умерла, а значит, и родственные узы порваны — лучше им здесь больше не появляться.
Чуян до сих пор помнил, как они с братом брели обратно в молчании. Убегая, они были уверены, что никогда больше не вернутся в проклятый дом. Но пришлось возвращаться — побитыми и униженными. Не трудно догадаться, какая взбучка ждала их на пороге.
Зато именно тогда братья усвоили урок: податься им, кроме семьи Чэнь, некуда. И оставалось только одно — молить, чтобы время летело быстрее, и дожидаться часа, когда они подрастут.
Словом, раз дядья отреклись от семьи Чэнь, то и для семьи Лю роднёй не считались, а значит, и идти к ним молодожёнам смысла не было.
Сегодня им предстояло обойти родных, живших в их же деревне, а затем отправиться к дядьям Лю Цюньфэна по материнской линии. Дядья из семьи Сюй жили далеко, так что поездка затянулась бы на несколько дней.
Матушка Лю подтолкнула Чуяна в главную залу. Вернувшись в свою комнату, он застал Цюньфэна за переодеванием. Смутившись менять наряды при муже, Чуян нерешительно замялся, но Цюньфэн справился быстро и тут же вышел. Тогда и Чуян засуетился, приводя себя в порядок.
Он достал алый шёлковый шнур, которым связывал волосы в день свадьбы, и переоделся в собственное платье. Ткань на нём была скромнее той, что подарил Лю Чуньфэн, но ведь им предстояло зайти и к родне Чуньфэна. Покажись он в такой день в чужом платье — вышло бы неловко.
Причесавшись и переодевшись, Чуян достал серебряные гвоздики, купленные накануне. Уши ему в детстве проколола матушка: тогда он носил продетые в мочки ниточки, и вот наконец пришло время для настоящих серебряных украшений.
Поправив убранство и ещё несколько раз посмотревшись в бронзовое зеркало, он, вполне довольный своим видом, вышел на улицу.
Чтобы обойти деревенских, повозка не требовалась. Когда Чуян вышел во двор, вся семья была в сборе, а перед ними возвышалась целая гора приготовленных подарков.
Чуян и Цюньфэн разобрали узелки с подношениями. У самого порога матушка Лю строго наставила их:
— Отдав свёртки, сразу не сбегайте! В каждом доме надо пробыть хотя бы время, пока горит одна палочка благовоний.
— Чего встал как вкопанный? Идите скорее! — подтолкнула свекровь сына.
Заметив, что Цюньфэн застыл, не отводя глаз от своего гэера, матушка Лю мысленно потешалась: опомнился, дуралей! Небось пожалел, что поначалу холодно относился к такому красавцу. Стоило Чуяну лишь слегка нарядиться, как у сынка и ума не осталось.
Цюньфэн откликнулся на оклик матери, смущённо насупился и бросил на неё раздражённый взгляд. Впрочем, выражение его лица сменилось настолько мгновенно, что никто и не заметил, как он втайне злился на мать, украдкой разглядывая блеснувшую в ухе Чуяна серебряную искорку.
Дом второго дяди стоял неподалёку, потому к нему отправились в первую очередь. Войдя в дом, Цюньфэн рассыпаться в любезностях не стал: с порога сгрузил подношения, буркнул, что впереди ещё куча дел, и развернулся к выходу.
Со дня свадьбы Чуян видел Лю Чуньфэна лишь мельком и перекинулся с ним едва ли парой слов. Сегодня же Чуньфэн радостно обнял его и с улыбкой назвал «невесткой». Чуян уже засиял от удовольствия, но Цюньфэн слегка потянул Чуньфэна за волосы и с укором поправил: пусть зовёт «третьим братом».
К гэерам обращались и так же, как к женщинам, но некоторые предпочитали мужские обращения вроде «брат» или «дядя». Раз Цюньфэн приходился Чуньфэну двоюродным братом, Чуяна следовало звать «третьим братом», а будь Цюньфэн дядей — «третьим дядей».
Чуян прекрасно знал значение этого обращения, и оттого на душе у него потеплело. А уж когда сам Цюньфэн велел звать его именно так, радости и вовсе не было предела.
Цюньфэн не понимал причины такого ликования. Подумаешь, велел Чуньфэну называть его «братом», а тот уставился на него с такими лучистыми глазами, будто ему поднесли сотню лянов серебра.
Впрочем, раз уж зашла речь о серебре... Пять лянов в месяц, о которых он говорил раньше, — не маловато ли? Может, стоит добавить?
Чуян и не подозревал о намерениях мужа увеличить ежемесячное содержание, иначе от радости не уснул бы до поздней ночи. Но и без того счастье переполняло его: муж лично повёл его знакомить с родней, официально представив семье, а это было важнее любых денег.
По правилам молодожёнам требовалось обрядить визитами лишь самых близких родственников: двоих дядьев да двоих тётушек — старшую и младшую.
Матушка Лю приготовила ровно три свёртка. Однако, придя к старшей тётушке, Чуян с удивлением заметил, что Цюньфэн оставил там абсолютно все принесённые подарки. К тому же у старшей тётушки они засиделись надолго — пробыли добрых два часа.
— А к младшей тётушке не пойдём? — осторожно спросил Чуян.
Идти к ней ему самому совершенно не хотелось — уж больно неприятной была эта женщина, — но промолчать он не мог.
Цюньфэн ответил резко и без колебаний:
— Не пойдём! Сколько к ней подарков ни таскай — всё без толку, незачем там делать.
Чуян не понял, что кроется за этими словами. Насупившись, он стал внимательно смотреть себе под ноги и заметил на обочине межи несколько белых диких хризантем.
Зацвели дикие хризантемы — значит, осень окончательно вступила в свои права. Глядя на белоснежные лепестки, Чуян мгновенно перевёл взгляд на величественные горы за деревней.
Девятый и десятый месяцы — пора, когда росные грибы растут особенно густо и становятся самыми сочными. Если упустить время и не отправиться за грибами сейчас — экая упущенная выгода!
Несколько мелких соцветий легко отвлекли Чуяна от недоумения, да и мучиться догадками пришлось недолго. На следующее же утро Цюньфэн сам доказал свою правоту: в доме младшей тётушки и впрямь делать было нечего.
На следующий день Цюньфэн поднялся с зарёй, одновременно с Чуяном. Наскоро умывшись, он тут же устремился к выходу, игнорируя оклики домашних.
Как только за ним закрылась дверь, супруги Лю принялись ворчать, что сын опять бродяжничает и дома не ночует. Однако бабушка тут же встала на защиту любимчика:
— Много вы понимаете! Цюньфэн дело делает, некогда ему прохлаждаться.
Вчера Цюньфэн шепнул старухе, что в этот раз вернулся с богатым кушом. Хоть бабушка и не увидела ни единого медяка, сердце её ликовало. Глядя, как внук уносится со двора, она решила, что тот опять отправился за «большим кушом», и ни за что не дала бы в обиду драгоценного Цюньфэна.
Бабушка думала, что её внук затевает нечто грандиозное, и была совершенно права: Цюньфэн действительно удумал устроить настоящее дело.
Вот только направился он вовсе не в далёкий уезд, а прямиком к деревенской родне.
Он собрал всех уважаемых старейшин рода Лю и старых деревенских аксакалов, с которыми семья состояла в близком родстве. И теперь вся эта почтенная процессия во главе с Цюньфэном шествовала прямо к полю предков семьи Лю. Завидев толпу, направляющуюся к семейным угодьям, семейство младшей тётушки от страха переменилось в лице и ни живое ни мёртвое кинулось следом.